— Сейчас же прекратить это безобразие, — не помня себя, взвизгнула я и, растоптав по дороге Никитино творение, рванулась к табурету. Я схватила в охапку свою старую идиотку-мать и бережно поставила ее на пол: она так заледенела, что могла рассыпаться на мелкие осколки при неловком приземлении.
— Чего ты? — спросил Никита, как всегда, обезоруживающе кротко, бережными пальцами устраняя ущерб, нанесенный его глиняному детищу моим яростным каблуком. — Мы ведь работаем.
— Ты не видишь, как она закоченела? Или ты хочешь, чтобы она заболела насмерть? — лицемерно запричитала я, заворачивая маленькое мамино тельце в теплую шаль: ее выступление перед Никитой в обнаженном виде волновало меня куда больше, чем ее здоровье.
— Представляешь, я уговорила Никиту найти пластическое выражение для идеи вечно-женственного! — радостно сообщила мама, выпрастывая из-под шали свои сморщенные сиреневые лапки.
— Еще бы, кто лучше тебя может представлять идею вечно-женственного! — вяло пробормотала я, чувствуя, как мое раздражение уступает место свинцовой усталости. — Беги оденься, а я пойду спать.
— Так рано? — удивилась мама. — Мы же не ужинали.
Но мне было не до ужина. После бессонной ночи и бурного рабочего дня я хотела только одного — спать, спать, спать.
Однако выспаться в эту ночь мне не удалось, меня разбудил надсадный телефонный звонок. Чертыхаясь, я пыталась на ощупь найти во тьме этого пронзительно звенящего монстра, но спросонья никак не могла. Вспыхнул свет — в комнату в тревоге вбежала мама:
— Кто может нам звонить среди ночи?
Это был Женька — он поспешно сказал:
— Нонна, прости, что пришлось разбудить, но случилось несчастье. Ты ведь говорила, что твоя мама — врач? Я уже вызвал тебе такси — бери маму и приезжай немедленно.
— Но она уже на пенсии, — сонно пробубнила я.
— Это не важно, важно, чтобы все осталось в семье, — отрезал Женька.
Где-то в трубке на заднем фоне рыдал высокий ломкий голос, и сердце мое екнуло: Дина! А такси уже гудело под дверью.
Через минуту мы с мамой, одетые кое-как, загрузились в такси и помчались по спящему городу, разбрызгивая фонтаном дождевые лужи.
Дина лежала на кровати в спальне Платиновой, которая была ближе всех к ванной. Лицо у нее было голубовато-белое, словно вылепленное из алебастра, и нельзя было понять, дышит она или нет.
Пока мама осматривала ее, Зойка нашептала мне, что где-то к концу ночи Дина, вероятно, выскользнула в спальную квартиру, заперлась в ванной и вскрыла себе вены. Сперва никто ее не хватился, — было полно клиентов и все были навеселе. Но когда все разошлись и в ванную образовалась очередь, Зойка заметила, что Дины среди них нет и подняла тревогу — мне почему-то верится, что точное время тревоги было между ними сговорено. Тамаз взломал дверь — Дина, в зеленом кружевном платье, лежала без сознания в ванне, полной крови. Кровь была всюду — на стенах, на полу и даже на потолке.
Мама моя оказалась на высоте — выбегая из дому, она не забыла захватить свой профессиональный чемоданчик, который всегда содержала в полной боевой готовности с тех пор, как вышла на пенсию.
Она быстро сориентировалась, сделала все нужные уколы, перевязала Дине кисти рук и вернула ее к жизни, прописав ей три дня полного покоя.
Надо признать, Женька заплатил маме щедро. Впрочем, щедрости его хватило ненадолго: назавтра Зойка донесла мне, что он пригрозил вычесть эти деньги из Дининых заработков. Но Дине это было все равно — на отдачу долга Феликса она уже заработала, а остальное ей было без разницы. У нее была теперь только одна цель — добраться до Феликса с деньгами, пока его не прикончили.
Все эти три дня, что Дина безмолвно пролежала в постели, Женька с Тамазом по очереди дежурили в спальном помещении, пока я там убиралась. Зойка перехватила меня как-то на кухне и шепнула, что теперь они сторожат Дину день и ночь. Неясно, чего боятся, — то ли что она опять чего-нибудь с собой сотворит, то ли что попытается через меня передать записку на волю.
Но однако они недосмотрели — она умудрилась сунуть записку в руку маме, которую на второй день я снова привезла по требованию Женьки, так как Дина грохнулась в обморок по дороге в туалет. Я так и не знаю, она притворилась или и вправду потеряла сознание, потому что записка у нее была заготовлена заранее — то ли в расчете на приезд мамы, то ли просто так, на всякий случай. Записка была лаконичная и четкая:
«Тетя Нонна, пожалуйста, суньте мне под подушку записку с адресом нашего заведения и с телефоном пожарной команды и скорой помощи. Если останусь жива, век буду за вас Бога молить».