«Как, это все? А что стало с Диной? И с Феликсом?»
«Откуда я знаю? Это уже другой рассказ».
«Но мне-то ты можешь сказать!».
«Ты что, не знаешь разницы между литературой и жизнью?».
«Раз ты их придумал, ты должен знать, что с ними стало потом», — решительно сообщила Габи.
«Значит, тебе понравилось!» — счастливым голосом объявил Дунский.
«С чего ты взял?».
«Раз тебя волнует судьба героев…» — начал было он, но Габи вскочила и бурно принялась его щекотать, выкрикивая «Неужели ты гений, Дунский? Неужели гений? Сознайся, это не ты написал такой гениальный рассказ?»
Дунский повалился на пол, стараясь увильнуть от быстрых рук Габи, — щекотки он боялся больше, чем непризнания своих талантов. Исходя мелким щекотным смехом, он просипел:
«Сознаюсь, это не я, не я! Это моя подруга-уборщица из массажного кабинета!».
Габи села на него верхом и произнесла приговор:
«Врешь ты все про подругу-уборщицу! Сознавайся, ты сам это все сочинил?»
И приблизила к его лицу указательный палец, словно намеревалась продолжить щекотную игру. Глядя на надвигающийся палец, он немедленно отрекся от своих слов:
«Сознаюсь во всем!»
«В чем?»
«Во всем, что ты хочешь! Только не прикасайся!»
Габи сжалилась, опустила палец и затосковала без всякого перехода:
«Рассказ, конечно, гениальный, но славы он тебе не принесет, Ни славы, ни денег. Зачем надо было писать про массажный кабинет? Написал бы что-нибудь трогательное, душещипательное…»
«Ну что, к примеру?».
«Что-то вроде сказки о Золушке. Я недавно видела по телевизору передачу про одну девушку, которая считалась самой некрасивой в своем классе. Она была очень бедная и такая длинная, что ее прозвали «вешалка». Она носила убогие платья, которые сама перешивала из старья, и никто никогда за ней не ухаживал. И вдруг она попалась на глаза фотографу из журнала мод, и ее сделали моделью. На одном показе в нее влюбился английский граф, женился на ней, и теперь она одна из самых богатых женщин Англии. Ей принадлежат четыре загородных дворца и роскошная квартира в центре Лондона. Представляешь, еще три года назад она, чтобы не умереть с голоду, торговала овощами на рынке, а теперь, застенчиво улыбаясь, признается, что очень любит дорогие бриллианты. И покупает их в свое удовольствие. Написал бы ты о ней, и я тоже могла бы покупать бриллианты в свое удовольствие! А ты потратил свой талант на блядей!».
Дунский начал было возражать, но на улице внезапно поднялся ужасный шум — завыли пожарные сирены, заголосили полицейские визжалки, и, обгоняя друг друга, мимо дома помчались машины скорой помощи.
«Ого, сколько их! Три, четыре, шесть, восемь — начала было считать Габи, но быстро сбилась. — По-моему, не меньше десяти. Уж не твой ли массажный кабинет горит?».
«Вряд ли, — вдруг сник Дунский. — По-твоему, не успел я дописать, как он загорелся? Неужто ты веришь в силу слова?».
«Давай сходим, посмотрим! — позабыв про усталость, предложила Габи, но Дунский отказался. Он вдруг вспомнил, что у него с утра маковой росинки во рту не было:
«Ты, кажется, предлагала мне гречневую кашу?».
Они сели за стол и, дружно прикончив всю кастрюлю каши, без сил рухнули и в кровать, но все же чуть-чуть потискались для порядка и, наконец, заснули, невзирая на вой сирен и тянущийся из окна запах гари.
Наутро Габи проснулась поздно — занятий у нее в тот день не было, и незачем было лихорадочно вскакивать с постели, наспех натягивать одежки на влажное тело и, держа в одной руке чашку кофе, другой безжалостно раздирать щеткой намертво спутавшиеся за ночь волосы. Она протянула руку к подушке мужа и с удивлением обнаружила, что подушка пуста.
«Дунский! — крикнула она, — ты в уборной?»
Но Дунский не отозвался, Тогда Габи преодолела приступ утренней лени и босяком прошлепала в уборную — там тоже было пусто. Дунский исчез, не оставив даже записочки. А ведь он обычно спал по утрам гораздо дольше, чем Габи — особенно с тех пор, как стал профессиональным безработным. Что бы это могло значить?
Надеясь, что эта загадка как-нибудь разъяснится, Габи стала было шарить в буфете в поисках кофе, но вспомнила, что вечером в доме не было ни крошки съестного. Уж не отправился ли Дунский за покупками, хоть уверял ее, что истратил всю свою подкожную заначку на массажный кабинет? В ожидании она пристроилась у окна. Хотя только верхняя часть его возвышалась над уровнем тротуара, ноги прохожих видны были во всей красе, и она сразу узнала походку Дунского, еще до того, как опознала его джинсы и сандалии.