Ноги в джинсах не просто шли, они парили над грязными плитами, устилавшими тротуар у них под дверью, почти не касаясь этих плит сандалиями. Еще не видя лица мужа, она уже знала, что он чем-то сильно взволнован. Он вихрем влетел в квартиру, с грохотом скатился по каменной лесенке, ведущей от двери вниз, и поднял над головой газетный лист:
«Вот! — выдохнул он и швырнул газету Габи. — Читай!»
Габи развернула газету, и не увидела на первой странице ничего интересного — обычный набор: левые клевали правых, правые — левых.
«Что стряслось, — русская армия вошла в Тель-Авив?».
Дунский нетерпеливо выдернул у нее газету — «Главного не видишь!» — и поспешно зашелестел страницами. Ненужные он швырял на пол с таким остервенением, будто это были его личные враги, а нужная все не находилась.
«Да где ж она? Где она? Только что тут была!».
«Может, ты обронил ее по дороге?» — робко предположила Габи, заранее предвидя гневный взрыв. И не ошиблась — глаза Дунского округлились и рот искривился, готовый произнести нечто крайнее и оскорбительное, но тут, к счастью, пропавшая страница отыскалась в самом конце газеты, рядом с объявлениями о пропавших собаках.
«Вот, читай! Сама убедишься!»
Габи потянулась прочесть, но он не решился доверить ей такое ответственное дело. И начал читать сам:
«Пожар в борделе, расположенном на тель-авивской улице Бен-Игали, не повлек за собой сильных разрушений.
Все работницы дома под красным фонарем остались живы, впрочем, как и их клиенты, которым в эту ночь явно не повезло. Пять пожарных нарядов, прибывших на место происшествия в течение короткого времени, локализовали очаги возгорания и спасли от огня перепуганных «девушек».
Тель-авивская полиция начала расследование, инцидента. По версии стражей порядка — вполне возможен вариант преднамеренного поджога заведения, с целью заставить «мадам» платить по счетам».
«Ты, что ли, сам это написал?» — усомнилась Габи.
«Ты забыла, что ни одна газета меня не печатает?».
«Так откуда они взяли твою идею?».
«Из жизни, дорогая, из жизни! — Дунский скомкал газету, швырнул ее на пол и начал в восторге пинать ее и подбрасывать в воздух, как футбольный мяч. — Только убогие души считают, что литература должна отражать жизнь! Только убогие! Мы с Набоковым с этим не согласны. Нет, мы с этим категорически не согласны! Мы держимся противоположного мнения: жизнь, этот великий плагиатор, создает лишь бледные копии литературного оригинала!».
Габи, изловчившись, выхватила газетный комок, и, аккуратно его разгладив, перечитала заметку о пожаре в публичном доме.
«Выходит, ты действительно Черный Маг, Дунский! Только, пожалуйста, умоляю, не пиши в другой раз о том, что в Тель-Авиве должно произойти страшное землетрясение!».
Глава четвертая
Глазами
Полюбил я Лолиту, как Вирджинию — По,
И как Данте — свою Беатриче;
Закружились девчонки, раздувая юбчонки:
Панталончики — верх неприличия!
Владимир Набоков «Лолита»
В тот день она решила покраситься разноцветными полосками — так, что одни пряди стали желтые, другие красные, а остальные вроде седые. Вообще, она еще ничего для своих лет — волосы темные, а лицо светлое, но эта новая расцветка ей ужас как не идет. Она ведь совсем не понимает, что ей идет, что нет, а меня слушать не хочет. Ей кажется, что я еще ребенок, а я в сто раз ее взрослей, хоть это она меня родила, а не я ее.
«Вздумали яйца кур учить», — фыркнула она в ответ на мое замечание по поводу ее нового брачного оперения. Мы учили на уроке природы, что оно бывает у птиц в период спаривания. Выслушав мою лекцию о птицах в период спаривания, она пришла в восторг:
«Вот видишь, даже птицы это понимают! Пусть даже это мне не идет, зато заставляет мужчин взглянуть на меня лишний раз!»
От этих слов меня просто стошнило: с тех пор, как папец нас бросил, она прямо бредит мужчинами — не каким-то конкретным мужчиной, а всеми мужчинами вообще. И чтобы меня не вырвало, я с размаху пнула ее ниже пояса:
«И что они увидят интересного, если взглянут на тебя еще раз, Инес?»
Она задохнулась от возмущения, пошла малиновыми пятнами до самого выреза блузки и прошипела:
«Ты — сучка! Маленькая зловредная сучка, а не ребенок! И как только я тебя терплю?».
Можно было подумать, что нет у нее врага хуже, чем я! Ее особенно разозлило, что я назвала ее Инес — будто не она сама придумала себе эту кличку, когда воображала, что выглядит слишком молодо для матери такой взрослой дочери.