— Разумеется, он уже два года не жил с нами. А с сорок третьего по сорок пятый и вовсе служил во флоте. Но все свободное время он проводил у нас дома.
— Учился в университете?
Этот вопрос удивил Стефана:
— Разве что после исчезновения. Джон окончил школу в семнадцать и утроился телефонистом в «Ассошиэйтед Пресс».
— Кем-кем? Телефонистом?
— В те времена каждого репортера сопровождал телефонист, который передавал его статьи в редакцию. Других средств связи не было, электронную почту еще не изобрели.
— И что дальше?
— Это открыло ему путь в журналистику. Но вскоре Джон записался во флот. Мы скучали, но, по крайней мере, знали, где он, и его ждали. Потом Джон вернулся, снова поселился с нами, получил работу в местной газете. Мама им очень гордилась. Первый человек в нашей семье, занимающийся… как бы это сказать… умственным трудом. «Белый воротничок», как говорят американцы.
— Он работал на «Уолтамстоу Геральд»?
Стефан покачал головой:
— На их конкурента, «Уолтамстоу Индепендент». Журналистом широкого профиля. Занимался репортажами из зала суда, с заседаний местных властей и совета графства. К тому же он отлично стенографировал.
— Неужели? — переспросила Сара — она об этом понятия не имела.
— Дома Джон всегда рассказывал о своих приключениях. Даже в Лейтоне и Уолтамстоу происходят порой удивительные вещи. А потом Джон снял комнату в Уолтамстоу.
— Почему он переехал, если был так привязан к вам?
— Наш брат Джеймс женился. Ему было всего двадцать один, но девочка забеременела.
Сара непонимающе посмотрела на дядю — одно никак не вытекало из другого. Стефан невольно рассмеялся, а когда перестал хохотать — словно избавился от тяжкого бремени, даже помолодел и разрумянился.
— Ох, как изменился мир, моя дорогая Сара! Ну как вам объяснить? В сорок девятом году такое считалось страшным позором. Мне было всего двенадцать, но даже я это ощущал. Не мать, а Джозеф мне объяснил, что произошло и будет дальше: Джеймс должен как можно скорее жениться на этой девушке. Матери и Джозефу она не нравилась, да и Джеймс ее не то чтобы любил, но выхода не было. Им пришлось пожениться и поселиться у нас. Жилья в стране не хватало, идти им было некуда. Джон (наверное, правильнее называть его Джеральдом) решил съехать. Он единственный из нас не делал трагедии, даже посмеивался. Заявил, что подобные истории — сплошь и рядом. Джеймс не совершил ничего страшного, разумный человек его не осудит. Удивительно, насколько четко я помню этот разговор. Джон сказал, что некоторые преступления невозможно простить, но грех Джеймса не из их числа, как бы ни возмущался Джозеф. Главное — позаботиться о ребенке, который появится на свет. У него должны быть оба родителя, нормальная семья, и об этом нельзя забывать. Семья — это святое. Самый страшный грех — разрушить семью. Я на всю жизнь запомнил его слова.
— То есть, святое?
— Я не понял, Сара. Мне было всего двенадцать. Меня больше беспокоило, что с нами поселится чужая женщина и брат, который заменил мне отца, уезжает, а я ничего не могу поделать.
— Но он часто вас навещал?
— Три-четыре раза в неделю, иногда оставался на выходные и спал в кресле внизу. Нам и без него было тесно. Джеймс с Джекки и новорожденным поселились в бывшей комнате матери и Джозефа, родители перенесли кровать в столовую, вторая спальня досталась сестрам, а я переехал в кладовку с двумя койками. — Тут Стефан спохватился: — Заказать еще что-нибудь?
— Кофе, — сказала Сара.
— И все? Может, еще полграфинчика вина?
— Почему бы и нет?
Еще Сара хотела задать один необязательный, но очень интересный вопрос. Она знала, что многие люди, у которых было счастливое детство (и не только они), воспринимают мать и отца бесполыми и не представляют сексуальных отношений между ними. И Джеральд, такой сильный и «земной», казался Саре каким-то асексуальным. Она не помнила, чтобы он целовал мать или хотя бы касался ее руки. И тут в сознании всплыло то утро, в доме на Холи-маунт, когда Сара по обыкновению вбежала в комнату отца и застала его не в одиночестве, а с матерью — оба спали, крепко обнявшись.
— А у Джона была девушка? — резко спросила Сара.
Они возвращались из ресторана в свете фонарей. Стефан пожал плечами:
— Была какая-то. Кажется, тоже работала в газете. Шейла или Шерли. Тогда я в таких вещах еще не разбирался, но, кажется, ничего такого между ними не было. Домой Джон ее не приглашал. Не помню даже, как я узнал о ее существовании. Наверное, встретил их вместе на улице.