— Думаешь, надо?
Из всех документов Сару заинтересовало только свидетельство о браке, да и то не слишком.
— Папа вел дневник?
— Кажется, нет. Да, точно не вел.
— Всю свою жизнь он вложил в книги. Все, что случалось с ним, о чем говорили люди, все, что видел и слышал. Так?
Да, этим Джеральд славился: в лекциях, интервью, в выступлениях на радио и телевидении он подчеркивал автобиографичность своих произведений.
— Он тебе сам сказал?
— Да, и не так давно. Года три или четыре назад. Мы с Хоуп гостили у вас, папа читал отзыв о своем романе. И вдруг заявил нам, что записал всю свою жизнь. Нет, на тот момент еще не всю, но он собирался продолжать. — Сара умолкла, голос ей изменил. — Не знаю, удалось ли ему.
Урсула не отвечала.
— Конечно, он описывал это образно, так что многое менялось, по его словам. Впрочем, понятно. Сколько раз я объясняла студентам, что не все написанное сестрами Бронте, — автобиография. Но папа действительно превратил всю свою жизнь в материал для книг — это не совсем обычно, на мой взгляд. Так что вряд ли мы найдем еще и дневник.
Разговор успокоил Сару. Вместо безутешной дочери появился филолог. На щеки молодой женщины вернулся румянец.
— А письма тебе нужны? — спросила Урсула.
— Не очень. — Вернулась и прежняя резкость. — Это мои мемуары, мои воспоминания. Мне понадобится предыстория, но мне ни к чему знать, что папа говорил другим людям, тем более — что они говорили ему. Лучше загляну в его записные книжки, посмотрю последнюю корректуру.
— А фотографии?
— У нас где-то есть целая коробка, да? Почему-то мы так и не обзавелись альбомами.
— Да, альбомов у нас никогда не было, — подтвердила Урсула. — Можешь завести.
Джеральд вложил свою жизнь в книги… Она долго об этом не догадывалась. «Бумажный пейзаж», опубликованный через год после рождения Хоуп, рассказывал историю еще одной семьи: бедные ирландцы в Ливерпуле, старшая дочь бьется за мечту стать художником. В следующей книге, «Вестнике богов», отец умирает рано, вдова пытается прокормить двух малолетних детей и старуху свекровь. «Мольбы», написанные после переезда в Ланди-Вью, многое изменили. Впервые роман Джеральда не понравился Урсуле. Едва она приступила к расшифровке очередной главы, ее охватило недоброе предчувствие.
Но Урсула боролась с ним. Уговаривала себя: это всего лишь игра воображения. Не может быть, чтобы прототипами послужили ее сестра Хелен с мужем. Она чересчур восприимчива, эгоцентрична, склонна к паранойе. Видеть себя в вымышленном персонаже — признак нездорового тщеславия. Адела Черчхауз — или Роджер Паллинтер? — говорила, что, если герой списан с реальной личности, сам прототип об этом не подозревает, зато люди часто узнают себя в персонажах, списанных с других.
Но когда в 1984 году Урсула начала перепечатывать «Впроголодь», сомневаться уже не приходилось.
10
Морской конек — уникальное создание, самец беременеет и рождает детей.
«Гамадриада»Знаменитая актриса, дружившая с Джеральдом Кэндлессом, продекламировала вторую часть «Улисса» Теннисона. Менее известный актер, также бывавший в Ланди-Вью-Хаусе, прочел «Иордан» Герберта.[8] Урсула, сидевшая в первом ряду с дочерьми по правую и по левую руку (младшая, прячась под огромной черной шляпой, то и дело заходилась в рыданиях), подумала, как неуместен «Иордан» на поминках по ярому атеисту. Уж о Джеральде никак нельзя сказать, что он воспевал Бога, а потому не завидовал тем, кто восторгается соловьем и весной.
Певец, исполнивший песню Гуго Вольфа,[9] был Урсуле незнаком. Участников торжества выбирала Хоуп. Скорее всего, тех, кого бы пригласила на свои поминки, если бы задумалась. Роджер Паллинтер, худой и старый, опираясь на два костыля (он страдал артритом), прочел свои стихи. Надо же, подумала Урсула, он еще что-то пишет. Колин Райтсон, тоже дряхлый старик, произнес речь. Настоящий панегирик, решила Урсула. Какое странное ощущение — смотреть на человека, который был когда-то твоим любовником, слушать его голос и не чувствовать ничего — ничего, кроме нетерпения и легкой неприязни.
Надо бы взять за руку бедняжку Хоуп, поддержать ее, но Урсула боялась непредсказуемой реакции дочери. За ее спиной кашлял и отхаркивался Роберт Постль, он подхватил простуду и теперь распространял инфекцию в радиусе двух метров. Капелька брызнула ей на шею — Урсулу передернуло. Пока Райтсон гнусавил и гудел, его жена в дальнем ряду нацепила очки и начала просматривать лист в черной рамке со списком стихотворений и песен — еще одна заготовка Хоуп. Наверху страницы шрифтом «таймс» набрано: «Джеральд Кэндлесс, 1926–1997». Наверное, миссис Райтсон, как и Урсулу, слегка шокировала эпитафия на латыни: Vixit, scripsit, mortuus est.