Иногда Урсула гадала, как сложилась бы жизнь, последуй она совету Бетти и возьми себя в руки. Стань она сразу хорошей матерью. Но тогда депрессия накрыла ее черным покрывалом, Урсула укуталась в него с головой и крепко зажмурилась.
«Та женщина» не оставалась на ночь в доме, возвращалась к себе в Эджвер. Если бы Джеральд вернулся в супружескую спальню, для няни освободилась бы комната, но Джеральд отселился: как он объяснял — чтобы не тревожить Урсулу, когда встает по ночам к детям. Колыбель Хоуп он поставил возле кровати. Каждое утро приносил малышку поздороваться, прекрасно видел, с каким равнодушием встречает ее мать, и Урсула замечала на лице мужа удовлетворение — он был рад.
Сколько ошибок она совершила! Но, похоже, дело не в ошибках. Это же не экзамен. Депрессия сделала ее беспомощной. Она утратила интерес ко всему на свете, не хотелось даже двигаться, открывать глаза. Она не стыдилась своих «неправильных» чувств, была недосягаема для стыда, для любви, чувства вины или надежды. Мать заставляла ее мыться, а то бы Урсула и в ванную не ходила. Она исхудала и ослабла.
А потом депрессия рассеялась. Еще вчера она жила во тьме и отчаянии, а наутро вышла из тени на свет. Урсула почувствовала себя лучше, к ней вернулись бодрость и силы. Как и почему произошла эта перемена — непонятно. Когда ей стало лучше, когда она смогла подняться на ноги, пройтись по дому, то попыталась полюбить Хоуп, как Сару. Но Хоуп непрерывно плакала, у нее болел живот, после каждого кормления она отрыгивала полупереваренное молоко, текла липкая слюна. Очередная глупость: Урсула призналась в своих чувствах Джеральду.
— Зато я люблю ее, — ответил он, — так что не беда.
— Это же ненормально — не любить своего ребенка. Такую малютку! Что со мной, Джеральд?
— Да, это странно, — согласился он, присматриваясь к ней, словно специалист к любопытному образчику. — Ты не похожа на мужчину, ведь обычно подобные чувства испытывают они. Многие отцы не любят младенцев.
— Многие, но не ты.
— Да. Тем лучше, верно?
Ей требовалось от него совсем другое: любовь, поддержка. Кто-то — вернее, Джеральд — должен был сказать ей: скоро ты полюбишь маленькую. Бери ее на руки каждый день, поставь ее кроватку в свою комнату, проводи с ней больше времени, обнимай, целуй. Но он попросту назвал Урсулу странной. Признал, что ее поведение ненормально. Ей представлялось: вот они сидят все вместе, например на большом диване в гостиной. Сара у нее на коленях, Хоуп на руках у Джеральда, но все рядом, все четверо тесно прижались друг к другу, они семья, единое целое. Тогда бы все наладилось, она бы полюбила младшую дочку, она бы стала счастливой. Если бы Джеральд любил ее, Урсула бы любила их всех.
Однажды она гуляла с Сарой, девочка упала, а когда Урсула наклонилась помочь ей, оттолкнула мать и заверещала:
— Хочу к папочке!
Собравшись с духом, Урсула спросила Джеральда, когда он вернется в их общую спальню. Ей понадобилось все мужество, чтобы задать этот вопрос. Какая нелепость: несколько дней репетировать слова, которыми собираешься призвать мужа на супружеское ложе! Разве ее мать поступила бы так? Или Хелен? Или Сирия Артур? Иногда в голову приходила безумная мысль: для жизни с Джеральдом нужен опыт, ей следовало побывать чьей-то женой до него. Тогда бы она знала, как наладить отношения.
Эти слова она произнесла легким, дружеским тоном. Подумывала, не разыграть ли застенчивость или пококетничать, но в конце концов предпочла спросить просто и как бы невзначай:
— Когда ты вернешься в нашу спальню?
— Каждую ночь приходится вставать к Хоуп, — ответил он.
— Мы услышим ее из нашей комнаты.
Джеральд промолчал. Она подумала — однажды ночью он сам придет. Постучит в дверь, пройдет по комнате, приблизится к кровати, где ждет его возлюбленная, как поступали мужчины в романах — только не в его романах. Когда она читала эротические сцены в его книгах, читала и перечитывала (тайком от самой себя), сердце начинало биться сильнее, Урсула чуть не падала в обморок. Неужели он сам проделывал все то, о чем писал? Но она не могла спросить Джеральда, она почти не осмеливалась задавать ему вопросы.
После рождения Хоуп она утратила сексуальное желание и думала, что оно уже не вернется. Посоветоваться ей было не с кем. Можно спросить врача, Хелен, Сирию, но только не мать. В молодости — ей было всего двадцать семь, но она уже рассуждала о молодости как о прошлом — Урсула не анализировала свои побуждения, мысли, страхи и надежды, но теперь заглянула себе в душу. Ей ведь оставалось только думать.