Красивая книга, подумала она, беря в руки очередной том. В восьмидесятые годы научились делать суперобложки, а эта просто великолепна: серебристо-голубой пейзаж, белые птицы порхают под изящными, словно их перья, облаками, полутона, матовая поверхность — и лишь большая бабочка внизу, на корешке, своей глухой чернотой нарушает нежную акварель. Интересно, куда подевался образец этой обложки, почему отец не сохранил его, как сохранил первые наброски к «Гамадриаде» и «Призрачной аудитории»?
Надо будет спросить Роберта Постля, позвонить ему в конце недели. Соврать что-нибудь, чтобы оттянуть встречу, придумать какой-нибудь предлог, что угодно, кроме правды. Нельзя открывать Постлю тайну Джеральда — во всяком случае, пока она не откроет ее. А если придется отказаться от поисков… Ладно, все равно пора позвонить. Туг она вспомнила о другом телефонном звонке, о человеке по имени Сэм, который разыскивал Урсулу, она ведь обещала передать матери… Скорее всего, это не так уж важно, а если важно, пусть сам перезвонит, все равно она забыла продиктованный номер.
Лучше, пожалуй, не звонить Роберту Постлю, а написать. В эти выходные вместо Девона имеет смысл съездить в Ипсвич. Адам Фоли предупредил, как бы невзначай, что семейным коттеджем он пользуется не каждую субботу. По-видимому, у них свое расписание, и никто его не нарушает. Так что в эту субботу в Девон ехать не стоит.
Наверное, эта женщина моложе, красивее, образованнее ее. Изысканная, остроумная, очаровательная. С этим ничего не поделаешь, но, по крайней мере, Урсула постаралась выглядеть достойно. Надела вышитое платье от Кардена, на подкладке, и бледно-зеленый плащ в тон. Мать непременно спросила бы, куда она так нарядилась, отметила бы и накрашенные ногти, и нефритовые серьги в ушах, так что Урсула вышла из дома тайком. Пусть та считает, что дочь, как всегда, нацепила хлопковую блузку и юбку в складочку.
В электричке она поняла, что перестаралась, словно на свадьбу собралась. Ей казалось, что люди с недоумением поглядывают в ее сторону, но делать нечего: если вернуться домой переодеться, она никуда не поедет. Было уже три часа дня, она с утра ничего не ела: боялась, что будет мутить. Впрочем, ее и на голодный желудок мутило.
До сих пор ей не приходило в голову, что соперницы может попросту не оказаться дома. Согласно отчету детектива Парфитта, Джеральд посещал этот дом поздним утром, из чего Урсула сделала вывод, что «эта женщина» не ходит на работу. А если она ошиблась и никого не застанет? Эта мысль настигла ее после пересадки на Тоттенгем-Корт-роуд. Если дома никого не окажется, принесет ли это разочарование — или облегчение?
Позаимствовав у Джеральда карту Лондона, Урсула составила маршрут: Фейрлоп-роуд, Хейнол-роуд, Ли-роуд, и записала названия, поскольку толстый атлас города не помещался в маленькую бронзового цвета сумочку. Туфли на шпильках не слишком-то подходили для прогулок, а ей предстояло преодолеть с полмили. Этот район напоминал окраины Стритхэма, Кристалл-палас, и в то же время здесь чувствовался отпечаток «северного берега Темзы». Серый викторианский пригород, на месте разрушенных бомбежкой домов поднялись здания пятидесятых годов, зеленела живая изгородь. Однако начиная с Лейтона местность быстро деградировала. Ближе к железной дороге дома превращались в трущобы. Здесь всегда был нищий квартал, сразу видно — низкие красно-коричневые домики возведены на скудные средства восемьдесят лет назад, когда только строилась дорога.
Ни разу в жизни бегство не казалось Урсуле столь соблазнительным. Сначала она хотела выйти из метро на Кэмден-таун, поскольку ее наряд выглядел неуместно, потом — перейти мост на Лейтонстоун и сесть в первый попавшийся поезд. Эта же мысль посещала ее вновь на Фейрлоп-роуд и на Ли-роуд. Но Урсула подгоняла себя, заранее сознавая, что если сдастся, то будет презирать себя еще больше, чем до сих пор. Такого ей не вынести. Урсула и так утратила веру в себя, в то, что она привлекательная, достойная внимания женщина, у нее сформировалась «заниженная самооценка», как назвали бы это сейчас, спустя тридцать лет, а тогда говорили — «комплекс неполноценности». Ей, конечно, льстили ухаживания Джеральда Кэндлесса, но в ту пору Урсула не ставила себя так низко, чтобы заранее увериться: эта «другая» заведомо красивее, умнее, во всех отношениях лучше ее.
Гудвин-роуд представляла собой двойной ряд приземистых красновато-коричневых домов. В тот момент, когда Урсула свернула на эту улицу, по мосту с ревом пронесся поезд — будто началось землетрясение. Солнце светило вовсю, в лучах клубилась пыль. Урсула постояла на углу, пытаясь сообразить, где может находиться тот самый дом. Одна сторона улицы была погружена в тень, другую заливал яркий свет. Здесь, на углу, она колебалась дольше всего и наконец подошла к калитке, которая отделяла жалкий клочок травы от тротуара.