Двое родственников Фабиана, провинциалы, остановились у него на несколько дней и ночевали в спальных мешках на полу гостиной. Хоуп, отворившая Саре дверь, обрадовалась при виде сестры, и Сара была тронута, хотя и слегка удивлена таким приемом, пока Хоуп не шепнула ей в коридоре:
— Мы как раз играем в Игру.
— Что? С кузенами?
— Твой приезд окончательно добьет их, и они отправятся в паб. Мы с ними не пойдем, у нас и дома достаточно выпивки.
Родственникам Фабиана, его двоюродному брату и сестре, было около тридцати. Хоуп взяла за лезвия кухонные ножницы и передала их брату:
— Я передаю ножницы закрытыми.
Брат осторожно принял ножницы, раскрыл и передал Саре:
— Я взял закрытые ножницы, и передаю их раскрытыми.
— Неправильно! — возликовала Хоуп.
Сара приняла ножницы, взяла их за кольца, закрыла и передала кузине:
— Я взяла ножницы раскрытыми, и передаю закрытыми.
Кузина раздвинула ножницы, дважды перевернула в воздухе, закрыла и сказала:
— Я взяла раскрытыми и передаю раскрытыми, — и с этими словами вручила ножницы Хоуп.
— Верно, — сказал Фабиан. — А почему?
— Потому что они раскрыты.
— Неправильно.
— Но ведь вы сами так говорите, верно?
Хоуп и Фабиан ехидно посмеивались. Кузина предположила, что все зависит от того, в какую сторону смотрят кончики, а ее брат решил, что считаются повороты. Они играли еще полчаса, но родственники так и не разобрались в правилах. Хоуп и Фабиан веселились от души, и у Сары тоже поднялось настроение. Кузен стал требовать объяснений, но Фабиан отказал наотрез: информация просочится, и они с Хоуп навсегда лишатся любимого развлечения.
— Кто-нибудь идет с нами в паб?
Хоуп решительно отказалась и, только дверь затворилась, извлекла бутылку — на этот раз не вина, а ликера «Стрега».
— Ох, напьюсь! — сказала Сара.
— Очень правильная мысль. По-моему, тебе не помешает. Фаб покопался в истории с убийством в Хайбери — помнишь то дело, на котором якобы основана «Белая паутина»?
— Что-то нашел?
— Он в этом спец.
— Это имеет какое-то отношение к папе, Фаб? И вообще, как по-твоему, «Белая паутина» действительно связана с этим случаем? Проливает хоть какой-то свет на папино прошлое?
Фабиан повертел в пальцах стакан, всматриваясь в колыхание бледно-желтого напитка, задумчиво отхлебнул глоток.
— Я не читал книгу. — Судя по его тону, и не намеревался читать. — Смотри сама. Я все записал. — Он передал ей зеленую папку с десятком исписанных листков.
— Научный подход, — с некоторым испугом протянула Сара.
— Только с виду, — подбодрил ее Фабиан.
— Я все думаю насчет черного мотылька. Он что-нибудь означает? Почему на папиных книгах эта эмблема? Ты что-нибудь знаешь, Хоуп?
— Никогда не задумывалась.
— Просто поразительно, как мало эти две юные леди, столь привязанные к своему отцу, интересовались им, — прокомментировал Фабиан и, поймав яростный взгляд Хоуп, поспешил уточнить: — Я имею в виду — при жизни. Обычно женщины хотят все знать о родителях, об их детстве. И когда на его книгах появился мотылек, вы уже были не маленькие девочки. Могли бы спросить: почему мотылек, папочка?
— Мы не спрашивали, — пожала плечами Хоуп. — Не спрашивали, и все тут.
Словно человек, осознавший глубокую истину, Сара проговорила задумчиво:
— А ведь и правда, люди обычно не проявляют особого интереса к человеку, который поглощен ими. Будто папиного интереса к нам было достаточно, ни для чего другого места не оставалось. Папа жил нами, мы принимали его обожание, но не особо вникали в жизнь самого обожателя.
— Замечательно, — откликнулся Фабиан, на которого эта речь не произвела впечатления. — Только теперь у нас трудности.
— Он бы ничего нам не сказал, — возразила Хоуп, вновь берясь за бутылку. — А может, тебе поговорить с той женщиной, которая делала обложку «Гамадриады»? — предложила она сестре. — Вероятно, ей что-то известно. Ведь первый раз мотылек появился на «Гамадриаде».
— Я ее не знаю. Даже имени не помню. Сколько лет прошло — восемнадцать?