— Документы, — потребовал Стрыгин.
— А, это пожалуйста.
Капитан получил из рук в руки паспорт в кожаной обложке, где еще не утвержденный, но милый сердцу герб с двуглавым орлом, скипетром и державой. Раскрыл, а в паспорт вложена валюта. И немецкие марки сверху. Стрыгин, осторожно закрывая корочки одной рукой, другой будто бы стал вытирать пот со лба, а паспорт, даже ничего в нем не прочитав и не рассмотрев толком, стал 5 класть в карман.
— Отдай-ка, — протянул руку Дерябин, и тут Стрыгин выстрелил ему в живот и, качнувшись влево, вправо, пригнувшись, побежал к подножке своего вагона. Машинист уже тронул состав. Автоматчики, прыгая по вагонам, падали на пол по ходу движения и, ожидая очередей фашистского десанта, который, несомненно, захватил станцию, готовились принять бой, возможно последний. Но уже разворачивался магический кристалл.
Дерябин лежал на спине, пуля уютно устроилась где-то там, внутри, снег прекратился, и ему было тепло и спокойно. Не было Таньки, не было Вальки, не было документа, удостоверяющего личность, и не было смешных бумажек, обещавших так много, но исчезнувших в кармане шинели его палача. Хорошо было Дерябину. Потому что никакого шефа тоже не было, а железнодорожный путь был совершенно пуст, насколько это можно было видеть».
— Рассказ про Ивана написал Дерябин.
— Ну, слава Богу. А вот…
— Больше я ничего не должен был сказать. Я работу сделал.
— Сделали, да поздно. Вы еще денег хотите?
— Уходи, Щапов. Видишь, елочка, паштет, водка. Ты водки выпей, проводи…
— Мне еще дел много надо сделать в этом году. Да и тебе тоже.
— Дерябин. Всё.
— Через месяц после твоего исчезновения Дерябин продал свою квартиру в Либаве, переехал в Пыталово, где занялся коммерцией. Еще через три месяца он был застрелен из пистолета «ТТ» при попытке проникнуть в военный эшелон. Дело военная прокуратура закрыла.
— Какие сейчас «ТТ». А что, нет Дерябушки?
— Где ты был, Ханов? Мы Дерябина высчитали через другой канал, но было поздно. Но самое интересное, что рассказ был написан задолго до смерти Дерябина.
— Что, серьезно? — Ханов расставил все как мог на столе и стал свинчивать колпачок «Смирновской».
— А самое серьезное то, что наш бункер в Айгюль подавлен.
— Я бункера не трогал.
— Где ты был?
— На том свете.
Щапов печально смотрел в предновогоднее окно. Ханов разливал, накладывал закуски на тарелочки, потом зажег гирлянду на елке.
— Кто написал рассказ про исчезающий эшелон? Это очень важно, пойми. Я тебе еще денег дам. Это же опять кто-то из вашей бывшей компашки. Ты скажи, и все кончится. Я уйду. Ты только правду скажи. Иначе мы тебя, Ханов, убьем. Как пса удушим. На помойке гнить будешь.
— Давай помянем Дерябушку, Щапов.
— Кто убил?
— Не знаю. Я знаю, кто написал…
И Ханов сдал меня Семену Семеновичу, после чего тот ушел мгновенно, оставив пачку денег на столе и несильно хлопнув дверью.
Ханов пить не стал, а лег на диван, выключил радио, укрылся одеялом с головой и горько-горько заплакал, а потом уснул, а гирлянда на елочке все мигала. Красный, синий, желтый. Всю новогоднюю ночь шел дождь, что было противоестественно, как и небывалая жара прошедшим летом.
«Но приближалось время колдовства»
(Часть Третья)
Итак, давайте все сначала и по порядку. Кофе будете? Нет? Ну, как знаете. Меня допрашивал полковник, утро было солнечное, в открытое окно врывался ветер с моря. Кофе хотелось, но я предпочел отказаться.
— Курить?
— Я не курю.
— Ну и чудненько.
Полковник был неопределенного возраста, но, как это там раньше называлось? Особист. Контрразведка. И это мне льстило.
— Итак.
— Итак… В Петербурге, где я тогда ждал…
— Чего ждали?
— Черт его знает. Ждал чего-то. Изменений каких-то. Все как-то было не так.
— А как было нужно? Как раньше?
— Ну, не совсем. Чтобы было как раньше, только без партии.
— Вы что, антикоммунист?
— Нет. Мне все равно как-то. Даже более того. Я им под конец сочувствовал.
— Под конец чего?
— Ну, перед заварушкой.
— Вы имеете в виду восстановление Конституции СССР на всей территории страны?
— Да. Я это имел в виду. Вся эта сволочь надоела. Одолели они. Брокеры, маклеры, дилеры… Менеджеры. Ящик не включи. Рекламой затрахали. И потом все эти предприниматели. Я же знаю многих. Сволочь. Но это мелкая сволочь. А те, кого не знаю, видать, редкостная.
— Другими словами, внутреннюю политику правительства вы не одобряли.