– Да, все мы люди, все мы человеки, – раздумчиво, словно беседуя сам с собой, произнес полковник, – не стану скрывать, генеральское звание я получить бы не прочь, но… мы присягали не министру.
– И стараемся ради России! Впервые всенародно избрали Президента, и, пожалуйста, нашлись желающие его свергнуть! – Жигульская почувствовала, как заколебался полковник, и усилила нажим, сама не понимая, что с ней происходит. Ведь не демократия, не Ельцин, а именно партийная власть, пусть в лице Петра Кирыча, в корне изменила ее жизнь. Наконец, именно коммунисты выделили ее из общей массы, доверили высокий пост; помнится, обком партии отверг требования министерства, которое долго не хотело утверждать Нину Александровну в должности генерального директора. В прежние времена подобное было равно подвигу. Однако душа человеческая – загадка. Разум говорит одно, а душа, вопреки логике, действует по-другому. Вот и теперь.
Здравый смысл подсказывает, что ее место сегодня не с Булатовым, не с Русичем, слывущими «чудиками», а с Петром Кирычем, с генералом Ачкасовым, с Разинковым. Если подойти к событиям последних лет с «патриотических» позиций, то именно коммунисты первыми подняли голос против этой «перестройки», против обнищания народа. Нина Александровна ничего не принимала за чистую монету, каждая из сторон, стоящая у власти, многое недоговаривала народу. Так было в России всегда. Но… Тысячу раз «но». Слишком много злодеяний и крови на совести коммунистов. Решила окончательно, с кем ей быть в минуты испытаний, увидев на телеэкране этих новоявленных путчистов. Жалко было смотреть на их растерянные лица, на трясущиеся руки, бегающие глаза. Зачем было этим старикам, обладающим и без путча высшей властью в стране, поднимать армию против своего народа? Доживали бы век в благости, почете. Нет, захотелось остренького и горького до слез.
– Если мы сегодня не поможем законной власти, – голос Булатова вернул Нину Александровну к суровой действительности, – то завтра в Россию вернется тридцать седьмой год: расстрелы без суда и следствия, лагеря. Вполне логично думать, в Москве разберутся сами. Но чего тогда стоит вся наша свобода, о которой любят болтать интеллектуалы за рюмкой коньяка? Нужно спешно идти Москве на выручку. Я лично сегодня ночью выезжаю, а вы… решайте.
– Товарищ Булатов, вы вольны в своих поступках и действиях, – вновь вкрадчиво заметил осторожный замполит, платком промокнув лысину, – но нас вы ставите между двух огней. Судите сами, двести курсантов – большая сила на параде, а в бою – горстка безумцев. Мы отвечаем перед их женами и детьми. И потом… будем формалистами. Каково основание для подъема школы? Шифровка правительства? А если по прибытии в Москву мы узнаем, что Егор Гайдар уже низложен, что тогда? Всей колонной угодим в лагеря? – Замполит вдохновился, заговорил настойчивей, обретая свое привычное красноречие, главное оружие политруков. – Ехать глупо. У нас с вами нет даже приказа начальника областного УВД.
– А давайте перезвоним генералу Ачкасову? – предложил второй заместитель. – Любопытна его позиция.
– Он член бюро обкома партии.
– Я тоже член бюро обкома и знаю Ачкасова лучше вас. Звонить ему бесполезно, это дать им в руки лишний козырь.
– Зачем же нам сворачивать на чужую колею? – вступил в разговор Русич, хмуро глядевший на офицеров милиции. С некоторых пор он не мог смотреть на эту шатию-братию без ненависти: нагляделся на продажных, пьяных, зверских ментов в тюрьмах и лагерях. Где они вершили свой суд, далекий от всяких так называемых народных судов. – Высшая школа милиции, как я понимаю, областному УВД не подчиняется, а что касается оснований для выезда – приказ правительства России, избранного народом. Он будет подкреплен приказом штаба по защите Конституции. – Русич махнул рукой. – Что я говорю? У нас в России все поставлено с ног на голову. Какая Конституция? Какое право? Есть одно право: жить по совести, жить по-людски.
В дверь кабинета решительно постучали. Полковник переглянулся с заместителями, сказал громко:
– Войдите!
Обе створки дверей одновременно распахнулись. На пороге возникли возбужденные, разгоряченные офицеры и сержанты. Возглавлял их плечистый старшина с длинным шрамом через всю щеку. На гимнастерке его ярким пятном выделялся орден Красного Знамени.
– Разрешите, товарищ полковник!
– Уже вошел, и вы, товарищи! Сюда, ближе, рассаживайтесь на стулья. Есть проблемы? – Полковник сделал вид, будто не догадывается, что привело в его кабинет слушателей.
Офицеры и сержанты без суеты и спешки заняли свободные стулья вдоль стен кабинета, с откровенным любопытством рассматривали гражданских. Когда все угомонились, поднялся тот самый старшина с орденом.
– Вы, очевидно, посланцы штаба по защите Конституции? – кивнул в сторону Нины Александровны.
– Откуда знаете?
– Дурная весть под камнем лежит, а добрая на крыльях летит! – белозубо улыбнулся старшина. – Какие будут приказы? – старшина оглянулся на товарищей, ища поддержки. Офицеры закивали: мол, давай, режь правду-матку.
– Вместе будем решать, – произнес полковник. – Как скажете, так и будет.
– Мы между собой все обговорили, – казалось, у старшины был загодя готов ответ на любой вопрос, – у кого кишка тонка, тот будет зубрить правила уличного движения, а остальные… Надобно идти на выручку, быстрее идти.
– Ваша фамилия, кажется, Братченков? – сощурился замполит, его снова бросило в пот. Только было малость успокоился, почти уговорил начальника школы, и вот те на.
– Старшина Виктор Братченков!
– Вы коммунист?
– Член.
– Не дурачьтесь, старшина! – замполит едва сдержался, чтобы не накричать на Братченкова, лишь стиснул кулаки. – Вы член КПСС, не забывайте об этом! – Он явно намекал на персональную ответственность коммуниста. Нынче выговором не отделаешься – либо грудь в крестах, либо голова в кустах.
– Нынче, товарищ подполковник, коммунист не тот, у кого старше красная книжица, а тот, кто сердцем за Россию болеет, кто в обиду ее не даст, а вы…
– Старшина! Вы слишком много себе позволяете! – оглянулся на полковника, ища поддержки, замполит. За долгие годы службы в политорганах его еще ни разу так не унижали в присутствии подчиненных.
– Нормально! Каков замах, таков и удар! – Старшина чувствовал, начальник школы и эти… гражданские явно на его стороне, иначе на кой ляд им было сюда приезжать. – Вы только на язык сильны.
– Погоди, Братченков! – отстранил старшину плечом худощавый капитан. – Товарищ полковник, мы к вам обращаемся как к уважаемому, порядочному человеку. Ведите нас на Москву. По прямой связи ребята слышали, орловская и рязанская школы милиции уже в пути.
Полковник встрепенулся. Оказывается, курсанты знают больше, чем он, они давно все для себя решили. Кровь бросилась в лицо. «Теперь можно будет сослаться на то, что курсанты выдвинули такие требования». Устыдился собственных мыслей. Наверное, им, молодым, тоже есть что терять. Он встал, оправил гимнастерку, посмотрел мимо плеча замполита на своего второго заместителя.
– Ваше мнение, Павел Петрович?
– Я согласен с курсантами.
– Благодарю вас. И прошу… – полковник чуточку замешкался, так трудно было произнести последнее слово, от которого зависело очень многое. – Прикажите дать сигнал боевой тревоги. Открыть склад, выдать курсантам полный боекомплект, саперные лопатки, противогазы, запас продовольствия. Через три часа выступаем.
– Да, но… – замполит растерянно заморгал.
– Разве не поставим в известность обком партии, УВД?
– Все свободны! – Полковник отвернулся от офицеров. Делегаты восторженно смотрели на него.
Офицеры, оживленно обсуждая долгожданную новость, вышли из кабинета. Остался только замполит. Все произошло настолько стремительно, что он не смог опомниться, не сумел найти убедительных слов, чтобы предупредить губительный шаг. И теперь, когда его разом отрезали от коллектива, растерялся окончательно. Что случилось? Как мог поступить подобным безответственным образом его старый товарищ? Сколько вечеров проводили вместе, обсуждая речи депутатов, действия Президента. Говорили откровенно, абсолютно доверяя друг другу.