К несчастью для Кайяпи, он является продуктом экзогамного союза. То есть брака, заключенного вне семейного группового круга шемахоя. Подобно тому, как в любой другой культуре родиться от инцеста считается позорным, здесь пятно позора ложится на рожденного в экзогамном браке. Вот что в буквальном смысле слова раздавило его честолюбие.
Интересно, кто же в племени шемахоя приходится ему отцом? Надо бы спросить Кайяпи.
Еще мне крайне интересно, имеется ли какая-либо связь между данной родовой структурой и «внедренной» речью шемахоя Б, языком их ритуала — наркотической оргии.
…День ото дня я все больше узнавал об этих замечательных и обреченных людях. Когда я писал то письмо в Англию, в приступе гнева и сострадания — как мало я еще знал о подлинном положении дел!
Каждый день появлялось все больше ключей к тайнам уникального языка шемахоя Б. Лишь Брухо в состоянии наркотического транса способен владеть им в совершенстве. Лишь люди, танцующие в состоянии наркотического транса возле костра, способны ухватить его суть.
Их мифы закодированы в этом чудном языке и сохраняются в Брухо. Глубокая Речь и Наркотический Танец высвобождают эти мифы, превращая их в живую реальность. Для всех этих людей это происходит в великом эйфорическом акте племенного празднества, причем на таком подъеме, что они накрепко убеждены: наводнение — только деталь их целостного мифологического цикла, и сам Брухо, вместе с ребенком, внедренным в утробу женщины, которая живет в табуированной хижине, непостижимым образом станет Великим Ответом.
Кайяпи, например, совершенно убежден в этом.
— Вода поднимается каждый день. Почему ты не уходишь отсюда?
Он пожимает плечами. Сплевывает на затопленную землю с показной бравадой — или равнодушием?
— Видишь, я намочил ее еще больше. Я прибавил воды к мокрому. Может, мне еще пописать на нее? Ты думаешь, меня волнует эта вода?
— Но почему ты так уверен?
— Я слышал слова Брухо — разве ты не слышал их? Ты держишь их в этой говорящей коробке. Но разве ты не храпишь их в своей голове?
— Я не присоединялся к Наркотическому Танцу. Может, поэтому я и не думаю о них. А могу я танцевать с вами? Могу я принимать наркотики вместе со всеми?
— Не знаю. Ты должен разговаривать на языке шемахоя и быть шемахоя. Иначе полет птиц выжжет твои мозги, и они разлетятся на все четыре стороны, заблудятся и никогда не найдут дороги обратно.
Мы с Кайяпи по-прежнему общались на португальском. (Единственному из шемахоя — вследствие своего незаконного рождения — Кайяпи пришлось постранствовать по свету и научиться общаться на чужом языке.) И, тем не менее, все больше слов из лексикона шемахоя проскальзывало в наших беседах.
…Таким образом, «мака-и» — как называл этот наркотик Брухо — является разновидностью плесени, растущей на подстилке джунглей, у корней некоего дерева. Кайяпи не говорит (или просто не знает), у какого именно. Брухо вместе со своим помощником собирают его раз в год, соблюдая определенный ритуал, сушат и растирают в пыль.
Местные индейцы принимают его, как и другой наркотик растительного происхождения, распространенный среди индейцев к северу от Манауса. Этот наркотик носит название «абана». После приема «абаны» тело ощущается, словно некий механизм — вроде подвижных рыцарских доспехов. Однако при этом сохраняется острота зрения и ясность рассудка, а память о прошедших событиях предстает в виде мультфильмов. Подобно «абане» или кокаину, «мака-и» тоже нюхают. Брухо всыпает крошечную дозу этой высушенной плесени в камышовый стебель и затем «вдувает» в соплеменника.
Женщины, похоже, этот наркотик не принимают. Однако мне казалось, что женщина в табуированой хижине является исключением — вероятно, я ошибался.
— Кайяпи, а почему женщины не принимают мака-и?