— Потому что женщины неправильно смеются, Пи-эр.
— Что значит — неправильно?
— Я говорил тебе о том, что есть два смеха.
При этом он смотрел на меня как на идиота, как будто для здорового человека подобная забывчивость была непростительной. По моему глубокому убеждению, все социальные антропологи — профессиональные идиоты. Они постоянно задают вопросы, ответить на которые может даже ребенок. Проблема только в том, что очень часто эти вопросы являются жизненно важными.
— Значит, ты хочешь сказать — женщины не смеются Смехом Души?
— Подумай сам, Пи-эр, что есть женщина и что — мужчина. Когда мужчина открывает рот, чтобы засмеяться, то, если у него не хватит сил для Душевного Смеха, это может обернуться плохо для него. Злое может прорваться за его язык, пока он будет занят смехом, а не словами. А что раскрывает женщину, спрошу я тебя? Кроме рта? Ее ноги. Вот где она хранит слово души, хранит так, чтобы никакое несчастье не ворвалось туда. Во рту она хранить не может. Поэтому она позволяет себе хихикать.
Я задумался. Может, плесень мака-и уродует плод? Или действует как контрацептив? Или вызывает выкидыши? Но при их-то постоянном сокращении численности — к чему им противозачаточные средства, к чему им прерывание беременности?!
— Ты хочешь сказать, что мака-и делает плохих детей?
Он отрицательно покачал головой.
— Это дитя, ребенок мака-и — он не нужен.
— Не нужен? Ты хочешь сказать: мака-и остановит ребенка, когда он будет выходить в мир?
— Говорю тебе — этот ребенок не нужен! А придет то, что будет нужно. Тогда женщина засмеется и даст рождение.
Я все равно ничего не понял. Кайяпи покачал головой, дивясь моей редкостной тупости, и побрел прочь, оставив меня в прежнем недоумении. Ногами он загребал воду. Я промотал на диктофоне немного шемахойской речи — А и Б вариантов — местный бытовой диалект и запутанный имбеддинг наркотинеского транса с его мифами, в которые они свято верили, как верил всегда исторический Человек в своей вечной попытке примириться с непримиримой действительностью.
— Кайяпи, а где оно растет — это дерево с плесенью?
Он все больше тяготел к местной речи, удаляясь от языка матери и всего внешнего. Португальский он почти забыл, и мне волей-неволей приходилось приспосабливаться к общению на шемахоя.
Возможность общения с соплеменниками, возраставшая по мере того, как вода поднималась, все сильнее вовлекала его в заботы и мысли племени. Да и самому Кайяпи, по-видимому, опостылело положение шакала, подбирающего объедки в стороне от Большой Еды.
По счастью, я уже успел овладеть достаточным запасом слов бытового лексикона шемахоя, чтобы поддерживать общение с Кайяпи на его родном языке.
Больше всего я боялся отпугнуть своего единственного товарища.
Даже людей из племени маконде, что в Мозамбике, мне было легче понять, чем здешний народ. Ведь там наши мозговые передатчики были настроены на одну волну. Другое дело — здесь, где мне пришлось столкнуться с совершенно иным взглядом на мир, с иной вселенной, включающей в себя совершенно непривычные понятия. Впечатление такое, будто попал в другое измерение. Самое настоящее политическое преступление совершил по отношению к этому племени американский капитализм в сговоре с бразильским шовинизмом. И даже АК-47 с гранатометами здесь слабое подспорье. В отличие от Мозамбика, вероятность того, что здешние события когда-нибудь получат огласку, равна нулю. И все же моя бессильная ярость стихает при мысли об удивительной проницательности людей этого племени. Разумеется, настаивает мой рассудок-рационалист, все это — лишь иллюзия. Не более!
— Что это за дерево, Кайяпи? — спросил я, стараясь придерживаться бытового диалекта шемахоя.
Он пожал плечами, отводя глаза в сторону.
— Вода убьет мака-и?
— Мака-и живет в маленьком месте. Вот такая ширина…
Он развел руки, демонстрируя «ширину».
— Здесь — и здесь — так много мест…
Он поднял ладонь в жесте, обозначающем у соплеменников его матери «много» — пять растопыренных пальцев. Однако с шемахоя дело обстоит иначе — вот почему жест Кайяпи меня несколько озадачил.
Язык шемахоя, уникальный даже среди племенных языков, имеет богатый словарь для выражения чисел. Эти слова обозначают носителей количества: так, например, крыло попугая макао содержит определенное число перьев. Получается, что каждая птица может символизировать собой определенное число.
Они охотятся на этих птиц, употребляя их мясо в пищу, а перьями украшают себя во время Наркотического Танца. Так что перьевая система исчисления проходит красной нитью через всю их жизнь. Чего, увы, не могу сказать о своей. Кайяпи с явным отвращением взглянул на свои пальцы, изображающие «много», и, сердито хлопнув ими по бедру, произнес заветное числительное на шемахоя.