Я не слышал о такой птице. А если б и слышал, понятия не имел бы о том, сколько у нее перьев в хвостовом оперении и откуда следовало начинать отсчет, окажись она у меня в руках. Я попытался обратиться к нему за разъяснениями, но безрезультатно.
— Значит, думаешь, мака-и погибнет?
— Потоп приходит, потоп уходит, мака-и спит.
— Этот потоп не уйдет. Это — навсегда.
— Может быть.
— А если Брухо возьмет нож и выкопает мака-и, и отнесет его в другое место, и там посадит снова?
— Выкопает дерево? Выкопает джунгли? Вот что я скажу тебе: с мака-и надо быть очень-очень осторожным. Или он уйдет совсем. Он сам себе выбирает, где жить, — много мест.
Он снова взмахнул рукой и снова, поколебавшись, назвал птичье числительное. Однако откуда мне знать: может, у этой птицы всего пять примечательных перьев, а остальные ни на что не годятся и поэтому в расчет не принимаются? Может быть, эта плесень нашла себе в дебрях джунглей всего пять мест, пригодных для обитания? Откуда мне знать?!
— Покажи мне… — я выговорил название птицы. — Покажи мне это число где-нибудь в деревне. Покажи мне по хижинам — сколько их, таких мест?
Я надеялся, что поселение шемахоя не подразделяется на тотемные участки и что сама эта птица не является одним из тотемов. В противном случае Кайяпи мог лишь указать мне на хижины этого тотема, представляющего собой птицу, вместо того чтобы указать мне число, соответствующее числу птичьих перьев.
Однако он с неопределенным жестом махнул в сторону деревни и потряс головой.
— Где живет шемахоя, мака-и всегда живет рядом, — произнес Кайяпи после некоторого размышления. — Мы едим ту же почву, что и мака-и. Он ест также нашу почву.
Последними словами Кайяпи хотел указать на то, что имеются два различных вида почвы: земля и экскременты.
Шемахоя относятся к племенам, которые употребляют в пищу почву, не всякую, разумеется, но определенный ее сорт: крапчатую глину, содержащую минеральные вещества, необходимые для нормальной жизнедеятельности. Мне доводилось попробовать эту глину, когда Кайяпи показывал мне одно из мест ее залегания. При этом сам он съел целую пригоршню. По вкусу глина напоминала холодный концентрат мучного супа — конечно, если не думать о ней при этом как о «грязи».
Неужели он имел в виду, что шемахоя не только ели землю с места обитания плесени, но и унавоживали ее своими нечистотами? Судя по его недвусмысленному замечанию, дело обстояло именно так: они жили в симбиозе с плесенью. Точно так же, как поддерживали экологический симбиоз с окружающей их средой — глиной и корнями деревьев.
— Кайяпи, вы кормите мака-и почвой от своего тела?
Он кивнул с довольной улыбкой. Очевидно, в этот раз я проявил себя весьма прозорливым идиотом.
— Брухо или его парень кормят мака-и. Они знают, как предлагать пищу, чтобы мака-и не обиделся. Но кормят его обязательно почвой от всех шемахоя.
— И твоей тоже?
Откровенно глупый вопрос. Я задел чувствительный нерв моего собеседника. Он сразу выключился из нашей дискуссии.
И так до очередной огненной пляски.
Мужчины племени в этот раз танцевали без «подогрева», на одном голом энтузиазме. Один только Брухо находился в необычайно высоком наркотическом подъеме, распевая всякие легенды. Пока он так распевал, я все время неотступно следовал за ним, записывая в диктофон бессвязную путаницу слов. Чтобы потом довести их до ума.
Кайяпи тоже вертелся поблизости — танцевал, не обращая на меня внимания.
На воде плясали языки пламени — туземцы смастерили платформы для костров. Сверкающей рябью красного и желтого свет струился по ногам, мелькавшим в непрерывном, безостановочном движении.
По прошествии часа Брухо повел всех из деревни к табуированной хижине, в которой укрывалась женщина, трудившаяся над сотворением ребенка.
Сегодня Кайяпи простил меня. Может, его великодушие вызвано тем, что после давешнего ночного танца он набрал достаточно очков перед соплеменниками, а значит, почувствовал себя в большей безопасности и обрел нечто вроде «крыши»?
— Я расскажу тебе одну историю, Пи-эр.
— Это та самая история, которую Брухо рассказывал прошлой ночью?
— Откуда я могу знать, что рассказывал Брухо? Ведь мака-и был в нем, а не в нас.
— Но ведь ты говорил — мака-и хватит на всех…