И никто некогда за ее жизнь горемычную не сказал, не спросил, что ну как тебе Зиночка, тяжело, поди, одной то, в чужом то крою, но Бог милостив, хоть работенку тебе посла подходящую, но Бог с тобой, живи с Миром. Нет, никто не сказал, не один, только кляузы строчили, мол, разберитесь проклятой. У нее, золото, золото, золото, а у нас, ну что у нас, ну мужья у нас, ну дети у нас от мужей любимых, так ведь, нет главного, что так манит, что так радует. Паршивое, поганое, проклятое золото! Все прокляты,
Истина говорю вам, все в моем страшном горьком девстве складывалось, получалось, чтобы из меня вылепилось невиданное! Когда плакал я, когда было горестно, помню, что никогда не являлся мне страх и со временем я научился преодолевать обиду и чинить страшное! Что-то черное меня подговаривало, оно мне нашептывало, оно мной руководило. У меня появился незримый страшный друг. Он засел, залетел в мое сердце с обидными словами. Дружок мой верный - второе я, словно какое живое существо, зародившееся в душе и в сердце от страшных обид, оно было одним моим другом напарникам. И вы только представьте, вообразите наивные, какие я вот уже в шесть лет еще совсем не окрепшими ручонками и сердечком не зрелым, вами проклятый выдумывал фокусы. Бабушка моя любимая брала меня с собой на работу в ресторан и перед закрытием заведения, когда уходить ник-то не желает, когда душа опоенная, а ноги только как говорится, в пляс собрались сами идти, кормилица моя бабушка, просит мужиков подобру расходиться и грозит вызвать наряд милиции. А мужики просят «добавки» и поначалу не хотят уходить, выступают для вида, но все надо сказать соглашаются и не иза милиции. Не милицию мужики уважают, а красавицу Зину буфетчицу, что была и вправду, словно из железа, двенадцать чесов на ногах хоть бы хны, и откуда, только силы? Вот истина русский человек больше всего всегда стойкость ценит, вот ту самую, когда сил нет, а стоишь, ту самую заветную, что пришла на землю с Христом. Помнит, с молоком матери впитал, как оно наверно Христос на кресте терпел. И пусть и совсем где-то глубоко у душки на донышке, но истина вам говорю, не помнил бы, если окончательно забыл, то и вышла, то и кончалась Россия в тот же, час. Но помнит, бережет больше любого другого народа, поэтому и свят! И вот пока мужике не хотя, но все же, расходились, ведь и вправду не железная Зина, сами знаю, как оно вкалывать, расходился и я.
Улучал момент когда Зина с мужиками в зале «воюет» пробирался за стойку и так невзначай так словно случайно затрону, мелочь и блюдца, на пол возьму да и брошу. Одну копеечку, а потом другую. И нечего, что звенит, пусть все ровно никто не слышит и не видит. Ополовиню, поросенок этакий блюдце и опять шмыг от стойки, как мышонок серенький, но истинно вам, говорю, ни какая мышь, ни крыса, не додумается, до чего и на что, меня мой паршивец подбивал. Зина выпроводит посетителей, закроет ресторан, облегченно вздохнет, седеет на стул, вытянет ноги натруженные, зальная стаканами гремит, со столов собирает. И вот я на пару с лучшим другом мои, пусть и черным, если с вами никто не дружит, вы с чертом станните дружить, с самим собой станните разговаривать, по залу гуляем и вдруг, как по волшебству, как в сказке, на ровном месте, так как вроде и не докопаешься.
-Баба, я монетку, нашел! - и так я улыбнусь, такая у меня радость, что вот монетку нашел, что Зина эй Богу заплачет. - Баба, а можно оставить?- и улыбаюсь и улыбаюсь. Я понял у черта, такой фокус был, что только улыбаться, ну, не как полоумны какой, а так словно счастье, словно вот блаженства, наслаждение, но нет со всем не от монетки. О опомнитесь, на что черту монетка, хоть и золото ваше проклятое, проклятым проклятое не надо, только если инструмент, какой. Вот точно, вот действительно инструмент! Только спрашивается, на какое дело, да на черное. И помню, улыбаюсь, улыбаюсь, бестия этакая, а бабуля умиляется, и налюбоваться не может. Знает, что, мол, вот страдает, а нашел. Радуется! Но чему я спрашивается, радовался? О, побойтесь Бога не копеечки, на копеечку моему дружку было плевать! Я желал проклятый с помощью небесной ангельской улыбки ребенка и своего черного коварства, украсть, выманить то счастье, что Господь, даровал людям, что Христос принес, на кресте выстрадав. Но почему? За что? А за то что, люди лживым неправдам детей, что как Ангелы и умеют летать очернили, опоили ложью! И они дети- Ангелы «паря над землей» такого же Ангела как сами клеймят и презирают! Ангелы Ангелов в грязь втаптывают, что может быть страшней?