Я много, снова и снова задаюсь одним вопросом, а чего боялся маленький Иисус, ведь чтобы нечего не бояться, он не мог? Мне думается, может его волновало, что вдруг он не справиться и подведет своего Отца. И я того и я боюсь, за то и я переживаю, хватит ли сил для главного. Ведь вспомните, с какой радостью Он принимал свои муки и страдание. И чем больней ему делали, тем Он был счастливее, уверенный, что теперь уж точно не подведет, и уж точно человечество, надо спасать, а ведь как же иначе, раз так люди глумятся над невиновным и распинает живого человека только за то, что он сказал истину.
Федор Михайлович вздохнул, ему становилось тяжелей, с каждым новым словом и мыслью он становился серьезней. Герой начинал печальный рассказ.
И вроде у меня были все шансы на спасения. Я женился по большой любви, но мы так и не смогли стать по-настоящему счастливыми, оба, словно раненых зверя только мучили друг друга, требуя от друг друга невозможного, чего, ни когда не знали сами. Одно только утешение у нас родился сын. Но и его караулит беда, отца он не знает его, воспитывают бабка с дедом и кто-то прочтет эти строки, задаст вопрос, мол, да, что он творит, все понимает, и так здорово рассуждает, а почему сам вот не понесется, не полетит, а продолжает обрекать своего ребенка на страдания. Что Владислав вырастит с такой же раной на сердце как и его отец. Что же я и вот ведь как бы борец и поступки его, в них много пусть и неправильной, но все же светлой решимости, что же он сидит, сложа руки, и тем более когда вроде все понял и главное выполнил, обрел себя? Что же он, ну как же так? Да и будет прав, но и истина и в том, что Владиславу десять лет, и все эти десять лет, я творил, конечно, что-то страшное и не обдуманное, будучи сам больным, но вот вы знаете, я не когда его по-настоящему, чтобы запомнить на всю не обежал. Знаете, Бог отвел или про обиду я знаю не понаслышке. Все десять лет я был для него, что-то такого доброго дедушки, да дедушки, он вот меня так и называл дедушка, а дедушку называет отцом, называет так машинально на сердечном таком автомате, что ему вложила жизнь и обстоятельства в душу. Его обрывают и поясняют, но скорее только при мне, будем откровенны, настоящему деду льстит, что он, наконец, стал отцом, хоть, отчасти, горько ему, он хороший человек, люди все хорошие и плохих людей как будто и нет и если только задуматься хорошенько, то ведь это истина. Да как говорил Ешуа, называя всех хорошими людьми!
-Ну, какой он тебе дедушка, он папа,- говорит ему Лилия. Владислав поправляется, начинает продолжать, но уже скоро, снова.
-Вот знаешь, деда ой папа!
А ведь жизнь, я ему словно стал тем дедушкой, которого, у него не когда не было и теперь уже никогда не будет.
И являюсь как снег на голову, всегда с подарками, не ругаю, даю в веселой и поучительной форме наказ, по - сути, выполняю все капризы. А настоящий дед, бывает, так на него взглянет, так даже я забываю о шалости, что вот только что устраивал с сыном, но знаете, я благодарен Владимиру Дмитриевичу! Если он для меня не стал тем долгожданным отцом, так пусть он хоть на время будет настоящим отцом для моего сына, а я вот дедушка. И что теперь я вот это все, поняв, должен броситься рушить пусть и видимую идиллию и когда, когда ему уже десять лет? Нет, друзья я не брошусь, я не побегу и не полечу, как бы мне этого не хотелось. То будет предательство собственного сына, пусть верит в чудо и может то чудо однажды случится!
-Ах, драма! И всего печальней ведь это все взаправду,- вздохнул Антон Павлович Чехов. Лучше бы как у моей Веры Иосифовны из «Ионыча», у которой были такие романы, которые никогда не случается в жизни. Ведь истина лучше бы подобное обходило стороной.
-И тогда бы не было бы писателей!- сказал я.
-Вот и здорово, все к черту! Лучше бы ценили бы друг друга! Подайте мне кто-нибудь воды. Михаил Юрьевич удружите доктору!
Лермонтов отправился за стаканом воды для Антона Павловича.
И только представьте, как же было нам, если даже Антону Павловичу воспевшему печаль, отчаянье постучалось в сердце. Мы все с надеждой посмотрели на Александра Сергеевича Пушкина.
-Я зрею,- улыбнулся великий поэт.
Лермонтов вернулся с водой для Антона Павловича.
-Спасибо Юрий Михайлович, поблагодарил Чехов и стал пить воду.
-Для меня это было честью. Кстати я не чего не пропустил?
-К сожалению, нет, сейчас будет про литераторов, - сердито сказал Булгаков и прищурился.
-О, любопытно как у них в двадцать первом веке с братством писателей?- обрадовался Лермонтов.