Настя стала собираться.
-Что вы чаю с нами не выпьете?- захлопотала Антонина Сергеевна.
-Нет, я и так столько вам хлопот причина, среди ночи подняла. До свидания!- и Настя словно родная, так словно и вправду дальняя родственница, и Ольга с Артуром уже поженились, полезла целоваться. Сначала целовала Антонину Сергеевну, а затем с большим трепетом вся сия прильнула к щеке «невестки». И откланялась!
На улице ее поджидал Адам.
-Ну что пронюхала?- спросил сердито, он был раздражен, у него появились крупные деньги, Настя была теперь ему не нужна, и она его бесила. Он только не бросил ее потому что, она обещала, она клялась, что будут еще деньги.
- Рассказывает, что он ей звонил! Вот я номер, взяла, - и с какой-то мольбой словно оправдываясь, женщина достала и показала бумажку с номером телефона.
-Ну, что ты тянешь?! Набирать надо!
Настя послушно, стала звонить Артуру.
«Заблокировано» - екнуло женское сердце, зная, что теперь ей достанется.
-Ну что, что там?
-Заблокировано!
-Так и знал! Обманула! Сговорилась! Ведьма! Мошенница!
-Прости меня, прости, - бросилась Настя к нему на шею.
-Мне нужно уехать,- сказал Адам. - И полегче распрыгалась она. У меня рука еще не зажила! - рассердился Адам, избавляясь от объятий.
-А я, что я?! - выкрикнула Настя и у нее против воли, она не хотела пока признаваться, вырвалось, из сердца.
-Я беременна!!
-Что!- заревел Адам, он сделался сам не свой. - Это не мой ребенок! Нагуляла!- как камень полетела в женщину.
Настя заплакала. У нее кроме Адама никого не было, как она, сойдя с ума, сбежала с ним от родного мужа.
-Я люблю тебя!- выронила из сердца женщина. Я достану нам денег!
-Ладно, слушай меня. Отправляйся к матери Артура. Станешь жить у нее. Тебя никто не тронет. Будешь, караулить пока он не появится. Думаю, что к матери он приедет, наверняка, а это вот возьми,- и Адам достал деньги и отсчитал и подал пять тысяч. Аборт сделаешь! Все до встречи, как деньги будут, сразу мне позвони.
И Адам как не родной без прощального поцелуя прыгнул за угол и был таков.
Еще долго Настя стояла, словно окаменев, сил не было пошевелить не рукой, не ногой. И сердце рвалось на части, и потом шла она тяжело, и долго ничего не видя перед собой.
И Ольга окончательно разболелась и только молила об одном, чтобы Артур скорее ей позвонил.
А Арт…
-А наследник хе-хе на лыжах водных катается, икру черную ложкою кушает!
-Это снова, ты?
-Я хе-хе! Вы меня извините автор, и вы Антон Павлович Чехов, но я про сердце слушать больше не могу! Подумаешь хе-хе! У меня тоже хе-хе драма сома моего слопали!
-Да что ты себе позволяешь?
-А что хе-хе, мне позволено! Давайте автор трезво смотреть на вещи, если бы люди Христа не распяли бы, нет у паси вас Бог думать, что я был за! То право у меня не было, а так. Вот как сейчас помню, стою на площади народу тьма!
Собралось великое множество человек, разного происхождения. Богатые и нищие, ученые и безграмотные. И смотрел на них сын звездочета Понтии Пилат. Был он худ и бледен, и всю последнюю ночь не смыкал глас и спрашивал в сердце своем правильно он ли поступает, приговаривая на смерть невиновного. Знал он, чувствовал, не мог тот подговаривать, кого спрашиваешь:
-Ты подговариваешь?
А он отвечает тебе:
-Ты так сказал!
-Ты Царь Иудейский?
-Ты говоришь!
И так человек не произнес в защиту не единого слова. И степенность, и благочестие слышал в груди того человека сын звездочета. Словно что и услышать нельзя на расстояние отзывалась, откликаясь в его сердце, и он слышал, и видел, что приговаривает невиновного. И на празднике же Пасхе имел обычай отпускать народу одного узника, которого хотели. Был тогда у них известный узник, называемый Варавва; итак, когда собрались они, сказал им Пилат:
-Кого хотите, чтобы я отпустил вам: Варавву или Иисуса, называемым Христом?
Они сказали:
-Варавву!
Пилат говорит им:
-Что же сделаю Иисусу, называемому Христом?
Говорят ему все:
-Да будет распят.
Правитель сказал:
-Какое же зло сделал Он?
И они еще сильней кричали:
-Да будет распят. Кровь Его на нас и на детях наших.
-Пощади автор! Не рассказывай больше, потому что стоял я на горе и слышал, видел, как все поносили, как все злорадствовали, и мое сердце какое бы, не было черное, а сжималось, каялось, сознавалось. И от шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого; а около девятого часа закричал Иисус не своим голосом: