На том и порешили. В «Ковалевку» куда же еще такую девать?
Лариса плакала, просила отпустить. Говорила, что живет совсем где-то близко от церкви. Просила поверить последний раз. Милиционеры были непреклонны.
- Знаем мы тебя,- отвечали милиционеры. Ты что не день себя не помнишь. Когда пить бросишь?
-Запила,- отвечала, Лариса,- потому что горе. Сын пропал! Отец зимой умер! Вот и пью!
-Небось, брешешь,- усмехались милиционеры.
-Брешу, отвечала Лариса, а у самой бежали слезы по желтым щекам. И не знаю, лгала ли Лариса, что отец у нее умер или нет, но только закрывала она глаза, и видела как старенький трактор по проселочной заснеженной дороге, тащит за собой прицеп с открытым гробом. Рядом с трактором шли люди, и потом перед заплаканными глазами Ларисы представала промерзшая могила, куда четверо деревенских мужиков на белоснежных простынях опускали гроб. А потом поминки. Как она жадно ела деревенскую еду, что пахло теплом, и возвращала ее в детство, когда она была счастлива.
В психиатрической больнице в поселке Ковалевка к милицейскому эскорту все уже давно привыкли. Что не день милицейский уазик кого-нибудь да привозил: то бродягу, то в стельку пьяного и еще много кого мужчин и женщин всех не перечислить.
Милиционеры не церемонились, волоком дотащили Ларису в приемные покои и бросили на пол.
-Поднимайся, поднимайся. Нечего разлеживаться все полы нам изгадишь!- встретила Ларису крепкая чернявая медсестра с грубыми чертами лица.
Кабинет был большой. Белоснежные пластиковые окна, аккуратная кушетка, застеленная прозрачной клеенкой, раковина и светлый стол за которым сидела крупная женщина.
-Фамилия. Имя. Отчество,- спросила женщина за столом.
-Оленникова Лариса Алексеевна,- ответила Лариса.
Милиционеры приглянулись.
-Олейников Артур?- твой сын.
-Мой!- кивнула Лариса.
-Сын миллионер, а мать сумасшедшая, - шепнул один другому.
-Да, ну и семейка!
-А что хорошо, устроился, если, что сам претворится! И не посадят!
-То если поймают! Мне кажется ловкач он большой! Я его прежде по спортивному залу знал. Ну, улыбается, болтает, рот не закрывается! Корчил из себя дурочка! А вон как вышло! И неизвестно чем еще закончится! Не раскается так и выйдет из него Рокфеллер. Они так и получаются сначала дурак дураком, а потом бах и корона!
С этим милиционеры и уехали.
Ларису раздели донага. Выглядела она, очень болезненна, как какой-нибудь чахоточный. На обглоданной кости, наверное, показалось бы и того больше мяса, чем было на жалкой фигурке женщины. Кожа да кости про таких говорят.
Медсестра проверила Ларисе голову. Вшей к удивлению медперсонала у Ларисы не оказалось. После осмотра у Ларисы забрали ее грязный халат и выдали такой же старый разорванный в двух местах только что чистый. Выдали еще тапочки разного размера и от разных пар. Один тапочек был красный тряпочный тридцать седьмого размера другой старый черный из кожи тридцать девятого размера.
-Ну что же пошли Оленикова ты наша,- сказали Ларисе и повели в отделение.
И вывили на улицу. Оказывается, чтобы попасть из одного отделения в другое, нужно было пройти по двору тридцать с лишним метров. Надо сказать, что больница имела очень и очень плачевный вид. Какие-то одноэтажные строения похожие больше на птичники со свинарниками, нежели на больничные корпуса были разбросаны на территории чуть больше футбольного поля. Некрашеные, а порою и просто ржавые решетки на окнах. Не больница, а старый скотный двор, переделанный на скорую руку под тюрьму или забытая Богом разваливающаяся на глазах деревушка на краю дремучего леса.
Пришли к двери с железной решеткой с навесным замком и чернявая медсестра, что встретила и правела Ларису, нажала на звонок. Скоро дверь открылась. По Ларисе пробежался сердитый взгляд и женщина, за решеткой просунув между стальными прутьями руки, открыла ключом замок.
-Анатолиевна куда я ее положу?- недовольно спросила открывшая санитарка
-Найдешь куда!- ответила Анатолиевна.
И тут Лариса оказалась вместе, которое служило здешним жальцам и столовой и местом встречи с родственниками и комнатой отдыха другими словами всякую, какую только можно было вообразить роль, выполняла эта комната. Сразу за входною дверью была раздача, а за ней в ход в жилое помещение. В столовой стояло двенадцать столов в два ряда, стульев не было, были деревянные крашеные белой краской недлинные лавки. Под потолком на полке стоял старенький цветной телевизор.