– У меня этого добра – целый ворох,– подал голос Феофан.
– Чего?
– Я говорю, иди в комнату мою, там будет тумба, а на ней то, что ты ищешь. Чего тебе неясно-то?
В его комнате я нашла раскатанные на полотенце подручные инструменты: нож, свеча, спички, спирт, бинты, скомканное в кляп полотенце и едко воняющие травами мази. Я вернулась и бросила сверток на кровать.
– Ты…
Я не знала, что сказать. Ситуация складывалась удивительно нелепая. Приемный сын главы рыцарского ордена страдает от издевательств со стороны придворных в самом центре империи! Да это огромный скандал!
– Ты ножом их выковыривал? – вырвалось у меня. – Сам?
Модест выглядел не менее удивленным, чем я. Когда Днестро узнает об этом, он камня на камне не оставит от замка.
– А что мне оставалось делать?
– Попросить помощи? – Феофан дернул плечами, и Модест сжал его руки.
– Да отпусти уже, не денусь я никуда!
Феофан сполз со стула на пол, сгибая ноги в коленях. Раны открылись и закровили. Вместе с кровью потек гной.
– Что, у докторишек ваших просить? А с чего бы мне думать, что они до худого сами не доведут? Я ведь алладиец.
– Тоже мне, – не удержался Модест, – мученик великий!
– Уж до твоего мне далеко! – оскалился в ответ Феофан.
Я пнула Модеста, передавая ему свечу, над которой грела пинцет. Они грызлись как кошка с собакой даже в такой момент, когда у меня тряслись руки от волнения. Модест явно не собирался пачкать руки, и я обратилась к Альфреду.
– Ты поможешь мне, – показала я пальцами и указала на нож.
– Да.
Я постучала в грудь, выражая благодарность.
Альфред протянул Феофану стакан с зеленой водой, в котором была размешана смесь каких-то трав.
– Он и правда глухой? – Феофан почему-то сомневался.
– Немой, – поправила я.
– А, ну да. Так да?
– Да, он нем, – я провела сухим полотенцем по его колену. На материи осталось отвратительное красно-желтое пятно.
– Здорово! А как он с тобой, значит, общается? Вот этими? – он сделал несколько пассов руками.
– Да, это язык жестов.
– А ночью как говорите?
– Стук, – бросила я.
– Научишь?
– Если попросишь меня через месяц, стоя на двух ногах.
Феофан рассмеялся, сжал кулак, показывая жестом, что это обещание, и пропихнул в рот самодельный кляп.
– Знаешь, ты полчаса назад так орал, что точно уже никого не удивишь, – пробурчал Модест, за что удостоился какого-то оскорбительного жеста.
Феофан достал кляп изо рта.
– Что он тут делает, пусть вон идет!
Я подняла глаза на Модеста, кивая на дверь. Он без лишних слов выскользнул из комнаты.
– Он мог бы и пригодиться.
– Такие, как он, пригодны только у императора на подушках.
Я скривилась.
– Какой у тебя все-таки грязный рот.
Раны были ужасны. Альфред перенес Бурьяна в ванную и, усадив на край бадьи, принялся с каменным лицом выковыривать гречневые зерна. Когда за гнойно-кровавым месивом было уже ничего не разглядеть, он залил ногу спиртом, и Феофан завыл, как бешеный. Его нога бесконтрольно тряслась, когда Альфред принялся прочищать раны. Покраснев от натуги, Феофан не выдал ни стона, только его ноги бесконтрольно дрожали.
– Альфред, давай я оботру его ногу, а ты поможешь с этим? – я давно не видела подобных ран, и меня буквально трясло от отвращения.
Он покачал головой и смыл остатки крови с ноги Феофана теплой водой.
– Что? Что это значит? Саботаж? – растерянно спросила я.
Альфред ткнул в меня пальцем и, подхватив вязанку дров и грязные полотенца, вышел из комнаты.
– Самый настоящий, – пробурчала я.
Недостаток аккуратности никак не компенсировало сопереживание. Стоило Феофану дернуть ногой, я тоже отдергивала пинцет, выдергивая зернышко без шелухи. Мои руки дрожали как будто бы сильнее, чем колени Феофана.
Я наложила мазь и туго замотала колени алладийца. Феофан едва стоял на ногах, но настоял на том, чтобы вернуться к себе. Я подхватила его под руку и вышла из комнаты. С другой стороны его тут же подхватил Модест.
– А ты каким лешим здесь очутился? – в лоб напал Феофан.
– Слушал твои вопли, – оскалился в ответ аксенсоремец. – Прямо-таки отрада для моих ушей.
Комната Феофана была почти незаселенна. Шкаф был пустым, на столе, подоконнике и карнизах ровным слоем собиралась пыль, точно он ни к чему не прикасался здесь. Если бы не раскиданные по разным углам вещи, никому бы и в голову не пришло, что здесь кто-то жил.