Феофан вскочил на ноги. Он был уже полностью здоров и шатался повсюду от безделья, которому часто подвержены люди ленивые.
– Князь! – воскликнул он и подался вперед в поясном поклоне.
Я повернулась к Днестро и сняла шлем. Он ласково потрепал мальчика по волосам и поднял на меня колючий взгляд, в котором уже потухали искры нежной отеческой любви. Я неловко поклонилась, избегая смотреть ему в глаза.
– Княже, позвольте вам представить, это…
– Джек Вайрон собственной персоной, – Днестро с насмешкой произнес мое имя. – Я не ошибся?
– Нисколько, – я затолкала рапиру за пояс.
– Признаться, что-то такое я и ожидал увидеть.
– Рад, что оправдал ваши ожидания, – в тон ему ответила я, вытянувшись. Мне не нравилась грубость, с которой он говорил, но в Алладио она заменяла приветствие.
Кто знает, куда привело бы нас зубоскальство, если бы Модест не сорвал с себя шлем. Аксенсоремец, привыкший одаривать пусть холодной и чопорной, но все-таки вежливостью каждого, не посчитал нужным поприветствовать Днестро. Он скользнул холодным взглядом по лицу мужчины, напряженно обвел глазами стражу и также молча стал распоясываться, снимая тренировочную амуницию.
Редкий человек, впервые встретив Модеста, узнал бы в нем аксенсоремского кронпринца, но стражники, почувствовав угрозу в напряженном молчании, сделали шаг вперед, заслоняя князя.
– Джек, – Модест хлопнул меня по плечу, – отнесешь мои вещи в оружейную, хорошо?
Между Модестом и Днестро протекала кровь тысяч аксенсоремцев – это была незаживающая рана, которой, сколько бы лет ни прошло, не суждено было затянуться.
– Моей вины нет перед тобой, дитя, – сказал князь, когда Модест поравнялся с ним. – Законы военного времени не мной придуманы.
– Я никого ни в чем не виню, но не смейте оправдывать законами военного времени то, к чему вы приложили руку.
С этими словами Модест обогнул стражников и вышел из манежа. Князь махнул Феофану, и площадка опустела.
О масштабе войны судят по количеству убитых, ее значение отмеряют по весам, но для горя, которое она принесла, нет мерной чаши. О тех, кто умер в тылу и кто погиб от ран, не вспоминают историки, еще меньше они помнят о тех, кто остался жив.
Мы с самого начала ничего не знали друг о друге, но как-то опознали те страдание и ущербность, что нас объединяли. Рабыня нашла низложенного короля и одинокого сироту, чью семью дотла спалил огонь войны. Мы втроем ничего не имели и ничего не желали: ни дружбы, ни славы, ни признания. И все же нас ожидало будущее, о котором мы не просили, и жизнь, которой мы не искали.
Мы были детьми, привносящими перемены.
Глава 13. Намеченные пути
В честь прибытия двух высокопоставленных особ в Витэй император объявил Турнир среди учеников академии.
Академический турнир был традицией среди крупных учебных заведений Роя. Он был и большим праздником, но в этот раз все делалось впопыхах, поэтому не все приглашенные успели приехать к его открытию. Собирать команды с других учреждений тоже не стали, поэтому участвовал только Амбрек, зато массово. Впервые за историю Турнира чести участвовать в нем удостоились все желающие.
Турнир включал в себя пять дисциплин: бег, конкур, фехтование, стрельба и кулачные бои (которые, впрочем, на следующий же год заменили рукопашным боем). Первым испытанием был бег. Всем было известно, что аксенсоремцы бегают куда быстрее человека из-за особенностей их скелета: кости у них были легче человеческих, а в комплекте с эктоморфным телосложением, типичным для представителей их нации, они и без крыльев точно летали. Некоторые родители были открыто недовольны тем, что в соревнованиях примет участие аксенсоремец, и Эмир I, привыкший угождать своим высокородным подданным, уже собирался исключить Модеста, но в последний момент передумал.
Эмир считал Аксенсорем чуть ли не своими ленными владениями, вопреки им же подписанному мирному соглашению. Взяв в жены принцессу Аксенсорема и заточив в стенах Амбрека их короля, он рассчитывал сломить движение сопротивления и продолжить торги с Сол Фэлкон, но вместо этого регентша обрубила все связи с сестрой и сыном и сама взошла на престол. Время от времени император дразнил королеву, позволяя ее родным отправлять ей письма. Все они остались без ответа.
Это был забег на три километра. Уже на первых двухстах метрах мы с Модестом вырвались вперед, и если он не сильно старался, то у меня уже на половине дистанции от натуги рвалось сердце. По лбу ручьем стекает пот, пропитывая теплый воротник, плотно прижатый к горлу. Перед глазами уже мерцали разноцветные точки, когда Модест ускорился. Мы бежали так, будто от этого зависели наши жизни, и когда финишная лента была сорвана, толпа подскочила с мест.