Я волновалась о нем и волновалась не зря.
– Вы слышали, – спросил Молер уже в пустом коридоре, – что княжич Бурьян находится в лазарете?
Модест неожиданно кивнул.
– Да. Я слышал, что ему хорошо досталось в этот раз.
– А проведать не ходили?
– Мы с ним больше не общаемся, – резко сказала я, ускоряя шаг и все же жадно прислушиваясь к разговору Молера и Модеста.
– Я всегда выступал против драк, но ваш друг поступил очень хорошо, а каждый хороший поступок должно поощрять, особенно в таком человеке, как княжич Бурьян. Почему бы вам не навестить его?
Они говорили так, будто оба одинаково хорошо знали, что произошло, и, возможно, из первых уст.
– Зачем? – равнодушно спросил Модест, но я знала, что его равнодушие деланное. Так он старался меня поддержать. – Джек разругался с ним именно потому, что Феофан не умеет держать себя в руках, а теперь он подрался с Деленом и его компанией. Не всегда тот, кто бьет вашего врага, ваш друг. Так зачем поощрять такое поведение, пусть в этот раз оно и обернулось в вашу пользу?
Я согласилась с Модестом, но тут же почувствовала на сердце неприятную тяжесть, как если бы мое соглашательство было ложью – не той веселой ложью, которая приносит мимолетное удовлетворение и вскоре раскрывается, а такой, которая отравляет тело, обманывает разум и становится правдой, в которую верят все, в том числе и ты сам. Если была возможность помириться с Феофаном, я хотела ей воспользоваться, пока еще не стало поздно.
– Я начну издалека, если вы позволите, – продолжал Молер. – Вы знали, что в последний момент на место близкого друга виконта Делена, баронета Фюрста, в Академию были взяты вы, ваше величество?
– Так и что же? Поступил бы в следующем году.
– Вам должно быть известно, что некоторые семьи опрометчиво считают Амбрек своими ленными владениями в том смысле, что при их поддержке поступить сюда сможет любой. Это не совсем так, но доля правды в этом есть. Если бы слуга маркиза Вайрона был примерно одного с ним возраста, они бы обучались вместе, и ему не было бы необходимости сдавать вступительные экзамены. То же касается Бурьяна, Ла Шера, Делена и детей действующих членов Рыцарского совета. Однако место для личного слуги – это не то, что можно передать как свою собственность. Слуги виконта Делена не нуждались в дополнительном образовании, а на вступительных экзаменах баронет Фюрст провалился, как провалился он и через год.
– Я все еще не понимаю, как это касается Бурьяна, – вмешалась я.
– У княжича, как мне видится, острое чувство справедливости. Многие из нас им обладают, но не многие готовы за него бороться. Конечно, это чувство выдержанно в рамках особенностей алладийского менталитета, где понятия «свой» и «чужой» сильно разграничены, но княжич совершенно точно не выносит клеветы и оскорблений, и некоторые темы при нем лучше не поднимать. Особенно княжич Бурьян не переносит оскорбления семьи своей и людей, которых он считает близкими себе. Это очень, очень занимательная психология. Но вот мы и дошли.
Молер остановился у двери с золотой ручкой, вытащил связку ключей и отсчитал нужный. Замок пару раз щелкнул, и Молер пропустил нас вперед.
Кабинет Молера был длинным и от количества выстроенных по бокам книжных шкафов казался узким. Впрочем, книг здесь было не так много, преимущественно на полках стояли фигурки из цветного хрусталя, фарфора, были среди них и менее утонченные – миниатюрные черные солдатики, разыгрывавшие батальную сцену на фоне приклеенной к задней стенке шкафа зарисовки. На стене за столом висели два портрета. На одном был изображен император Август II, его раму протирали, время от времени лакировали для пущего блеска, вычищали пыль из стыков и содержали в чистоте – все указывало на то, что хранимая о нем память не поругана обидой. Второй портрет был распространенной копией портрета Эмира I, которую обязательно вывешивали придворные, чиновники и крупные торговцы, не вкладывая в этот символический жест никакого чувства.