– Поставьте, пожалуйста, вот там на стул, – махнул Молер в сторону стола, который был завален в этот период таким количеством бумаг, что положить еще одну стопку и правда было некуда, кроме как на стул. – Хотя не надо стул, попробуйте положить вот на ту полку. Нет, нет, слишком узкая. Тогда лучше все же на стул. Не хотите чаю?
– Мы с удо…
– Нет, спасибо, учитель, – я дернула Модеста за рукав, заставляя замолчать. – У нас сегодня еще были планы.
Молер понимающе улыбнулся.
– Простите, что говорю с вами не совсем понятно и даже слишком мудрено. Преподавателям не разрешается вмешиваться во внутренние конфликты учащихся. Пусть это глупость, часто стоящая нам здоровья учеников, я должен ей подчиниться. Но в чем я точно уверен, так это в том, что дружба вас троих, таких разных и по-своему похожих, – настоящее чудо. Позвольте старому академику наблюдать это чудо и дальше. Вот и все, что я хотел вам сказать. Спасибо за помощь, – Молер опустил глаза и тихо добавил: – И за то, что вы торопитесь, тоже спасибо.
Мы вышли из кабинета. В этой части замка редко можно было встретить людей, и коридор был пуст. Мы медленно пошли вдоль длинной галереи, еще не зная, куда идем. Свет заливал паркет, отпечатывая на нем тени оконных балок, оставляя в глубоком мраке лица кариатид под потолком. Стояли первые июльские дни, земля плыла, но в Академии было прохладно – нас укрывал холод камня. Лето развалилось под окнами в своей тучной медлительности, и день застыл в ожидании вечера. Сен-Розе, императорский розарий, полыхая в жаре полудня, расточал ароматы своих прелестных роз. От них болела голова, но здесь, на высоте пятого этажа, они были неслышны, и мы, сохраняя ясность ума, продолжали идти, как в бреду, по-прежнему не зная направления, видя лишь дорогу. В конце коридор расходился в две стороны: одна вела в общежитие, другая выводила к лазарету, и этот длинный путь существовал как будто бы с единственной целью – дать время, чтобы сделать выбор.
– Ты понял, что сказал этот чудак? – спросила я, смотря под ноги на мозаичный паркет.
– Что Делен в очередной раз разбранил мою семью всеми грязными словами, которые только знал?
– В очередной раз? – удивилась я. Делен получил хорошее домашнее образование, был всегда вежлив и тактичен (хотя эти качества в нем родились из расчетливости). От таких людей не ожидаешь грязи – она на них не липнет. – Ты знал и так это оставил?
– Удивлен, что ты не знал, – Модест пожал плечами, словно его это не волновало, но по тому, как на мгновение скривились его губы, я поняла, что моя невнимательность его задела. – Он делает это довольно часто, но не открыто. У меня нет возможности спросить с него.
Мы помолчали. Изворотливость, с которой некоторые люди умудрялись сохранять себе доброе имя, совершая при этом крайне мало хороших поступков, была Модесту противна. Он не мог ответить Клоду той же монетой – высмеять его за спиной так, чтобы он об этом знал, но ничего не мог сделать, – и при этом остаться в мире с собой. Но дело было не только в редком душевном благородстве. Подлость, как и всякая доброта, – оба качества совершенно бесполезные, когда не имеют направленности, и принимающие причудливые формы, когда появляется нужда, – не может родиться без влияния, сама по себе (это означало бы, что люди рождаются предрасположенными к злу и добру также, как они рождаются с предрасположенностью к искусству или науке), а Модест старательно избегал близкого общения с людьми, боясь перенять от них что-нибудь такое, что еще сильнее отдалило бы его от неферу. Люди, пусть он любил все живое за то лишь, что оно живет и дышит, были для него сродни серьезной болезни – единожды ею заразившись, он бы никогда не смог выздороветь и страдал бы до конца жизни от язв и гнойников.
– А ведь ты уже ходил к нему, – заметила я. – К Феофану.
– Возможно.
Мы уже почти дошли до поворота. Налево – и мы навсегда распрощаемся с Бурьяном. Направо – и он никогда от нас не отстанет. Я кинула косой взгляд на Модеста. Он посмотрел в ответ со спокойной улыбкой, в уголках которой пряталась снисходительная насмешка над моей медлительностью. Он знал, что вопрос о выборе не стоял изначально. И вся эта история – только предлог.
– Так что же, – выдохнула я, когда мы оба повернули в коридор, который отдалял нас от общежития и выводил к лестнице, ведущей в лазарет, – мы идем мириться?
– Можно, конечно, и помириться, – протянул Модест. – Но прежде я бы зашел на рынок. Раз он так любит сливы.
Мы переглянулись, и мне вдруг стало так легко, так радостно видеть смешинки в глазах надменного неферу, что я рассмеялась, будто никогда не слышала шутки лучше.