Глава 14. Скандал в Руже
Над иными должностями определенно тяготеет злой рок. На смену Байнару, отличавшемуся каноническим марторианским умением сочетать в себе жестокость, которую он называл строгостью, зловредность, выдаваемую за справедливость, и глубокую набожность, пришел не менее богомольный человек. Пусть новый наш директор не имел склонности к физическому насилию, как его предшественник, насилие моральное было его стезей. Во всяком случае, именно так воспринимали ученики Амбрека еженедельные выезды на воскресную мессу.
По правде сказать, ни в одном сословии не было столько апатеистов, сколько обнаруживалось среди дворянства. Никто в церковь уже не верил, хотя десятину все выплачивали беспрекословно. В том выражался консерватизм верхов, не желавших начинать тяжбу с церковью, которая среди простых людей и многочисленных бедняков имела вес больший, чем императорская власть. Ученики Амбрека, большинство из которых знали лишь азы, да пару строк из наиболее распространенных псалмов, старались всеми силами избежать лицемерного воскресенья и добиться разрешения от родителей покидать Академию на выходных, но редкий отец позволил бы эту вольность своему ребенку – за стенами Амбрека кишмя кишели воры, убийцы, мошенники и картежники. Витэй, вопреки количеству насаженных в нем церквей, вообще был городом безбожников и лицедеев, потому как каждый год в День Милости из тюрем выпускали по одному заключенному в виде божественного снисхождения, и все они оседали в трущобах столицы, множа разбои и воровство.
Конечно, все эти дети, съехавшиеся со всей страны, отпрыски аристократов, одаренные сыновья горожан, не поместились бы ни в одном из соборов столицы, сколь велики бы они ни были, поэтому нас делили на группы. Первая группа, к которой относилась самая высокородная знать, была немногочисленна и еженедельно, подгоняемая директором, выезжала в Ордалию, где по воскресеньям собирались огромные толпы прихожан, а места в первом ряду продавались по эстолю, за который давали три золотые монеты. По просьбе директора император издал указ, в соответствии с которым каждый приход жаловал для нужд Академии одну лавку в первом ряду.
На лавку в Ордалии свободно помещались десять учеников и тучный директор, и даже если предположить, что в других соборах мест было больше, все равно выходило так, что каждого ученика на воскресную мессу не затолкнешь, и во всех остальных группах, кроме нашей, была хоть какая-то преемственность. Так, например, Луи подкупал своих друзей или кого-то из простолюдинов, чтобы они ходили на мессы за него. Посещающие Ордалию обязаны были являться туда еженедельно, так как в голову директора никогда не приходило и мысли, что эта милость императора может быть отвергнута детьми его ближайших соратников.
Сколько Феофан ни пытался объяснить, что он другой веры, директор продолжал тянуть его в собор. Как и многие искренне увлеченные люди, он почитал за долг обратить в свою веру каждого «неверного» и был уверен в святости марторианства, проповедовавшего всеобщую справедливость, которой на земле не было во все века ее существования. Не раз директор перехватывал Феофана в стенах Академии и начинал ему рассказывать догматику марторианства, пытаясь увлечь беспутного юношу. Бурьян терпеливо сносил все приливы нравоучений, но больше из нежелания попадать на отработку, чем из уважения к тому, о чем ему говорили, однако он не мог смириться с необходимостью посещать чужой храм. В конце концов, Феофан, выросший в стане язычников и потому ко всяким богам и религиям имевший почтение, но никак не интерес, возненавидел Ордалию всей душой. Он вел себя ужасно: он спал, он сопел, он вздыхал, перебивая литургию, он растекался по лавке, вполголоса рассказывал соседям оскорбительные шутки, – в общем, всеми возможными способами выражал свое отношение и не столько к религии, сколько к директору и конкретно этому собору, посещение которого было насилием над его верой.
Не любила эти выезды и я. По воскресеньям я притворялась больной, на неделе делала все для того, чтобы получить отработку или дежурство по корпусу. Эти отлучки беспокоили директора, будили в нем подозрения, и через несколько месяцев он обратился к герцогу. Точное содержание их переписки неизвестно, но директор обладал одним качеством, которое особенно не нравилось герцогу, – все его письма были написаны витиеватым изящным слогом, разобрать который требовало большого ума и времени.
В конце концов, Вайрон не выдержал.
– Если этот идиот напишет мне еще хоть одно из своих пространных писем на десять листов, – кричал герцог в своем кабинете в доме в Тисовой роще, – клянусь, Джек, я посажу тебя на цепь в этом треклятом соборе!