То же неудовольствие выказывали Ла Шер и Делен, всем своим видом дававшие понять, что ни обряды, ни литургия не трогают их сердца, и из священного в соборе есть только их безвозвратно утраченное время. Зато какое удовольствие от поездок получал Модест! Аксенсоремцы не были религиозны в том смысле, который вкладывают в религиозность валмирцы. Они были этиками и эстетами, но никак не богословами. В свою очередь Ордалия была вершиной местного зодчества. Это был раскидистый собор цвета слоновой кости, не имевший на стенах ни стыков, ни трещин, которые указали бы на его ветхость. Лепнина, пилястры, колонны и всякий орнамент до того гармонировали со стенами, что казались высеченным из огромного камня, принявшего форму собора. Этот гигант имел в себе много легкости, которую внешне придавала богатая система наружных опор, обнимавших тяжелую базилику со всех сторон, а изнутри обеспечивали объемные темные нервюры, подчеркивавшие высоту потолков, и узкие витражные окна, по утрам оживлявшие спокойствие собора яркими пятнами света. Здесь всегда было хорошо: в жаркие дни прихожанина встречала спасительная прохлада, в холодную пору в соборе было тепло от натопленных служителями печей, гревших полы, в дождь, когда капли барабанили по витражам и изображенные на них святые плакали, вернее всего ощущалась связь между богом и землей, и верилось, что стоящие под перекрестьем нефа гипсовые ангелы почти живые. Восхищение, которое будил в Модесте вид контрфорсов, притянутых к стенам тонкими усиками аркбутанов, которое захватывало его дух всякий раз, когда он оказывался внутри собора, пахнущего теплым ладаном и воском, было ностальгией по дому. Он не смотрел за обрядами и не понимал слов литургии, но едва начинал петь хор, как на глаза его набегали слезы. На первых же ударах по клавишам органа Модест поднимал голову вверх к куполу, сквозь который густыми струями патоки лилось солнце. В такие минуты его душа бывала так обнажена, что, вытесняя груз тревог, обид и воспоминаний, начинала мироточить, и, сам того не замечая, Модест плакал, чувствуя, как в нем зарождается и ширится свет. Директор же, благодушный, богобоязненный, глубоко верующий, но все-таки неспособный на глубокие чувства в силу возраста, принимал тоску аксенсоремского короля за религиозную экзальтацию и восхищался им тем более, что никто из его питомцев не стеснялся в выражениях скуки: Ла Шер, бывало, дремал, развалившись у поручня, Клод, занимавший самую благочестивую позу, под конец мессы начинал нервно постукивать по полу ногой, Жан Коль все время зевал, а Мадлен, хоть высиживала по-королевски, не шевелясь, изображая внимание всей своей позой, вспыхивала все же не от религиозного восторга.
В этот день из-за мелкого утреннего происшествия, связанного с тем, что Бурьян в обход Альфреда забежал ко мне в комнату, когда я переодевалась к завтраку, мы ехали раздельно: Модест отправился в карете Деленов, мы же с Феофаном, потратив много времени на ругань, в экипаж сели с опозданием. Силы, которые придавала злость, быстро покинули меня в преддверье утреннего богомолья, которое с утра казалось еще более невыносимым. Феофан всю дорогу жалостливо стенал, не желая ехать в Ордалию и ожидая остановки экипажа, как обвинительного приговора. Кучер и лошади тоже были довольно вялы. Лето в этом году наступило раньше обычного, и жара уже изморила всех, даже природу, припадавшую к земле всем своим молодым зеленым массивом, не успевшим набраться соков.
Мы подъезжали к собору, когда вдруг улица встала. Впереди, уже за главными воротами Ордалии, один из навязчивых бедняков, которые норовили схватить лошадь под уздцы едва не на полном ходу, лишь бы из окна им кинули несколько монет, бросился под колеса экипажа, и лошадиные копыта проломили ему череп. На подъезде к собору широкая улица сужалась, из-за чего здесь всегда возникали заторы, но теперь из-за инцидента движение и вовсе оказалось заблокировано. Пешком до собора оставалось идти не более десяти минут, однако я все продолжала сидеть.
– Слушай, а тут же где-то неподалеку рынок, – оживился Феофан, заметив в окне торговку.
– Гостиный двор, да, – равнодушно отмахнулась я. – Там не торгуют в розницу. Тебе ничего не продадут.
– А вот и посмотрим!
Феофан распахнул дверь и выпрыгнул на улицу, почти налетев на нищего, побирающегося между карет.
– Подожди!
Я быстро достала из-за пазухи мешочек, в котором вперемешку лежали скили и эскили, и бросила алладийцу. Номинал этих монет был небольшим, но с тягой Феофана к торгашеству (это была необходимая мера: ему нередко приходилось неделями ждать, пока князь о нем вспомнит и вышлет ему содержание) ему бы их вполне хватило. Ко всему прочему, я не была уверена, что Бурьян вообще имеет понятие о кошельке: он распихивал монеты по карманам, прятал их за кушак или в сапоги, и часто все терял. Однако Феофан ни за что не взял бы чужих денег, считая это для себя унизительным, поэтому, когда он поднял на меня настороженный взгляд, услышав звон монет, я, откашлявшись, добавила: