– Посмотри мне путлище.
– Зачем тебе путлище?
– Даунберн подпортил мое перед скачками в пятницу.
Это была чистая правда. Этот проныра как-то умудрился пролезть в конюшни и надрезать ремень, из-за чего, встав в стременах на первом же препятствии я едва не упала с лошади.
– Я сторгую самое лучшее путлище за три скиля! – фыркнул Бурьян.
Словно собака, пришедшая на запах мяса, нищий обернулся, услышав звон денег.
– Мил человек…
Феофан быстро сунул пару монет в протянутую ладонь. Пусть он и был резок и часто скуп на эмоции, сердце у него было доброе, и вид этих подранных, облезлых, искалеченных людей, таивших в себе болезни улиц и крайней нищеты, стыдил его. Особенно тяжело ему бывало видеть, как убогость нищеты вырастает на фоне резного великолепия Ордалии, и мне представляется, что не было человека среди богачей, имевших место в соборе, который, уворачиваясь от попрошаек, не почувствовал бы убогости земной жизни.
– Я потом верну! – пообещал Бурьян. Махнув на прощание, он скрылся между домами.
Еще несколько минут я рассматривала улицу из окна экипажа, слушая ругань кучеров и крики прохожих. Наконец, когда жандармы принялись разгонять нищих, я вышла из кареты. У самых ворот Ордалии меня настиг колокольный звон. Положенные три протяжных, тяжелых удара, отделявшие жандармов, бьющих нищих палками, от часа всеобщей любви и прощения, прошли, а я так и не вошла в собор. Я не выносила лицемерия и, в отличие от Джека, одинаково убедительно умевшего разыграть рьяного марторианца и уверенного атеиста, не находила удовольствия в примерке маски лжеца, какую надевали все прихожане Ордалии, имевшие лишний эстоль, чтобы купить место в соборе, но не имевшие ни одного скиля, чтобы подать нищему.
Ища спокойствия и уединения, я свернула в сторону от главного входа.
Положение Ордалии было таково, что в радиусе километра вокруг нее не было ни одного дома, кроме хозяйственных построек и приходских квартир, и все это пространство занимал богатый парк. В свое время, когда собор только был возведен, центр Витэя был так густо заселен, что величие Ордалии буквально захлебывалось среди густой поросли многоквартирных домов, из окон которых на узкие улицы то и дело выливались помои и ночные горшки. Георг II, попавший, как говорят, под дождь из помоев, так обозлился, что велел расселить район, снести все дома, расширить соседние улицы, часть земли отдать в ведение Ордалии, а оставшиеся гектары засадить деревьями. Выделенную землю служители собора поторопились отгородить простым забором, который за годы подобрал под ведение собора немало городской территории, и разбили на ней замечательные сады и огороды, питавшие и служителей, и нищих, по праздникам бравших ворота приступом.
Бывали случаи, что во время мессы сад грабили: дворовые мальчишки ломали ветви яблонь и груш, пытаясь достать самые сочные плоды, вытаптывали бахчу и зелень, сбивали подпорки, чем наносили серьезный ущерб. Из-за участившихся набегов ворота Ордалии закрывались на время, когда служители собирались в соборе, а по воскресеньям вдоль дорожек сада ходил патруль. Однако как такового запрета на прогулку по ордалийскому саду (ровно как и разрешения) не было, поэтому в этот тихий час, когда все клирики собирались на воскресной мессе, а по саду с серьезными, хмурыми лицами ходили жандармы, рвавшие груши и яблоки с не меньшим энтузиазмом, чем мальчишки, прогулка приобретала оттенок азарта, с которым дети играют в прятки. Конечно, я не пряталась, но, встречая людей на дорожках, всякий раз вздрагивала, как если бы они собирались меня застучать.
Я прошла вдоль западной стены. Здесь и на восточной стороне были пару достаточно низких окон, и вокруг них толпились простолюдины, заглядывая в зал, где расположились самые видные люди столицы и те, кто ими должен был стать по праву рождения. В одном из окон я увидела Ла Шера. Отто, как всегда, отсев на дальний конец лавки, на правах старшего заняв самое удобное место, чтобы скучать и спать, смотрел в окно, водя глазами по чудесной картине, которой казался внешний мир, если смотреть на него изнутри собора. Заметив меня, он кивнул, и его взгляд снова устремился вдаль. Мысль, на мгновение возбужденная моим появлением, снова исчезла из его глаз, оставив в них матовую отрешенность.