Я не сдержала смешка.
– Когда это графов хоронили на городских кладбищах да еще так небрежно?
– Во время войны было не до этого. Люди не успевали оплакивать близких, и то, что для трупов по-прежнему вырывали могилы, а не скидывали их вповалку в огромные ямы, как белварцы, уже должно служить им утешением на том свете. Кроме того, у Ленвана не было семьи, как не было и душеприказчика – тот умер от холеры, на несколько месяцев опередив своего господина.
– Что же сказал граф Варно?
– Он рассмеялся обвинениям. При дворе епископа подняли на смех, но новость разошлась среди горожан и в обществе начались волнения. Граф, тогда уже принявший титул герцога де Бланш, был поставлен в неудобное положение. Он обвинил церковь в клевете и потребовал провести все необходимые процедуры за тем, чтобы доказать свою личность. Сверяли почерк, голос, шаги – все было похоже и все было как будто бы не то. Но все, даже старые друзья, признавали личность графа, и епископу Лувсею пришлось прибегнуть к последней мере. Он приказал вскрыть могилу.
Все они, служители культа, были такими. Проповедуя о душе и спасении ближнего, они, попирали все запреты и догмы своей веры, когда это было выгодно. Выросшее на почве язычников Сордиса, в чьем культе особое место уделялось представлению о загробном мире, марторианство накладывало строгий запрет на вскрытие гробниц. Это было равносильно тому, чтобы вернуть душу усопшего в мир и навеки лишить покоя.
– Когда служители раскопали тело Ленвана, – продолжал епископ, – у него не было головы.
– Почему тогда вы, ваше преосвященство, утверждаете, что это было тело Ленвана Варно?
– Сановник, омывавший графа при его рождении и по совместительству его духовник, опознал на теле родимое пятно. Это было уродливое коричневое пятно на правом боку. К тому моменту его еще не до конца изъели черви и личинки.
Духовнику Ленвана никто не поверил. В то время еще была жива память о героических подвигах этого человека, а также о безмерной преданности королю, которую он сохранил до конца своих дней. Родители графа умерли, когда он был еще юн, оставив его на попечение дяди, который мало занимался юношей, видя в нем уже состоявшегося человека. Те из любовниц графа, что не погибли во время войны, говорили, что он не любил снимать рубашки. Товарищи подтверждали это. Свидетелей захоронения Ленвана в живых осталось всего ничего, но и те были из священнослужителей. Не упрощал задачу и сам Ленван. Он наотрез отказался раздеваться перед комиссией, и правильно сделал, потому что это осрамило бы его на долгие годы. Посему выходило, что кроме как у церкви, имевшей к тому времени зуб на возвысившуюся вопреки ее желанию семью Варно, не было никаких свидетелей того, что граф Ленван Варно и герцог Ленван Вайрон – два разных человека.
– Церковь осмеяли, и больше всего над ней смеялся тот, кто называл себя графом Варно. С тех пор церковь и государство сильно разошлись.
Чистые голоса детского хора достигли нашего отдаленного уголка. В Ордалии началось хоровое пение. Месса близилась к завершению.
– Нужно бы почистить камень, – заметила я. – Раз уж вы считаете, что под ним покоится Ленван Варно.
– Нет необходимости. Под ним больше никого нет. Епископ велел сжечь тело в Руже.
Я почувствовала, как в лицо бросилась краска возмущения. Герцог Вайрон никогда не настаивал на религиозном образовании своих сыновей, поэтому учение марторианской церкви для меня было сравни какой-нибудь непопулярной теории о создании Вселенной, однако меня возмущало то, с каким мстительным упоением готовы предавать себя люди. В марторианстве тела не предавали огню, только тех, которые были еретиками или же тех, на кого была наложена анафема. Из плеяды герцогов Вайронов де Бланш граф Варно был единственным верующим и единственным человеком, проклятым церковью.
Я хотела спросить, почему они поступили так жестоко с человеком, который, по их собственным убеждениям, был графом Варно, – тем самым Варно, который до Великой войны завоевал в сердцах соотечественников почтение тем, что кормил нищих, строил дома призрения, жертвовал церкви деньги сверх положенной десятины и содержал свой приход, – но в лице старика я прочла ожесточение, и чувство брезгливости пересилило любопытство. Я больше не хотела с ним говорить.