– Рассказал про Скандал в Руже, только и всего.
– Что именно?
Я открыла рот, чтобы ответить, но слова, которые я собиралась произнести, вдруг застряли в глотке.
– Позвольте, герцог, – вместо этого сказала я, – не все ли равно, что рассказывает человек, у которого бог – это несправедливо осужденный крестьянин? Не явствует ли из этого, что церковь у нас мещанская, а мещане, как известно, страшные снобы. Они ненавидят нас, но всегда боятся и при первой же возможности преклоняют колени.
– Суть марторианства не в том, что покарали крестьянина, а в том, что верен лишь божий суд…
– Божий суд не вершится на земле.
– Может, и так. А может, вся твоя жизнь и есть судилище.
Возможно, герцогу понравился мой ответ, возможно, он мыслями отвлекся на что-то другое, но больше к Скандалу в Руже мы не возвращались и до самого прихода гостей сидели молча, предоставленные каждый самому себе.
Глава 15. Дни, оставшиеся в Аксенсореме
Расставание со знакомыми стенами, пусть даже не выпуская ни на миг мысль о том, что в них предстоит вернуться, всегда навевает тоску. За проведенные годы наша комната в Амбреке, первые месяцы казавшаяся безликой и зловещей, стала родной: она обрела лицо в тех вещах, которые накопила, и это было отражение юноши, не самого аккуратного, но зато и не самого дурного. Прощаясь с ней под кряхтенье сундуков и прислуги, я прощалась со старым товарищем, обещая вернуться. Обнимая взглядом шелковую драпировку, кровать, лишенную тяжелых покровов и легких простыней и стыдливо зажатую в нише, окна, рассеивавшие солнечный свет, бархатные кресла, заполнявшие образовавшуюся в центре комнаты пустоту, я прощалась и с мнимым ощущением присутствия герцога, содержавшимся в меблировке лаконичной роскоши герцогского двора, которой дышала каждая деталь.
Утром, когда мы отбывали очередную воскресную мессу в Ордалии, в Амбрек без предупреждения приехал Маркус, второй камердинер герцога, и новость о том, что я уезжаю в Аксенсорем распространилась по Академии со скоростью лесного пожара. Я еще не успела толком осознать, какие перспективы открывает мне поездка за море, когда Маркус объявил, что дает час на сборы, после чего я, минуя Красную розу, еду в Вен-Аль в порт Шан-Клебе, где будет ждать корабль.
– Но как же… Вещи? – спросила я, не веря, что у меня не будет возможности заехать попрощаться с герцогом перед столь долгим путешествием.
– Все, что вам может пригодиться в дороге, было подготовлено заранее, – ответил Маркус. – Все, что вам понадобится в Аксенсореме, будет предоставлено на месте.
Этот деловой тон Маркуса, наполненный чиновничьей чопорностью, раздражал тем сильнее, что оставался равнодушным к моим неудобствам. Из всех трех камердинеров герцога Маркус был самым невыносимым. Промотав в канцелярии лучшие годы, он пускал эту самую канцелярию в каждый уголок своей жизни, и именно ей было наполнено все хорошее, что в нем было, безвозвратно отравляя это хорошее. Впрочем, недостаток человечности, который он имел, делал его превосходным исполнителем: Маркус прикладывал все своим силы, чтобы выполнять свои поручения безупречно, даже если для этого ему приходилось идти по головам.
– Мне даже нельзя увидеть герцога перед отъездом? – нахмурилась я.
– Боюсь, что герцог на данный момент находится в Сордисе у магистра Глена, – скупо ответил Маркус. – И нам нет нужды делать крюк в сторону Красной розы.
В былые времена Аксенсорем считался кладовой знаний, кузницей наук, и туда съезжались люди со всего материка, желавшие связать свою жизнь с наукой, однако после Войны под венцом двери Солнечной столицы закрылись, отрубив пуповину, по которой на большую землю передавались новые открытия. Теперь попасть туда без связей с Хрустальным дворцом или Королевским советом было невозможно, но герцог Вайрон был не из тех людей, которые знали о существовании «невозможности».
Желание Вайрона отправить меня в Аксенсорем было столько давним, что я о нем и не вспоминала, и герцог, видимо, забыв о нем также, как и я, реализовал свой план тем быстрее, что оставалось не так много времени, чтобы Наставник мог принять меня в качестве ученика.
У Великого наставника Аксенсорема было предубеждение относительно людей с материка. Он полагал, что, достигнув совершеннолетия, человек становится непригодным для изучения новых дисциплин и может лишь развивать уже заложенные в нем навыки. Такие выводы он делал, основываясь на очерствении души, которое усугубляло политическое воспитание Роя: войдя во взрослую жизнь, человек начинал искать знания не ради знания, а ради его использования, мир становился ему безынтересен, и он заботился лишь о положении в обществе. Наставник считал все прикладное ниже теоретического, потому как именно теория, состоявшая из мало доказуемых гипотез, множила нейронные связи, что препятствовало преждевременному усыханию мозговых клеток. На эту гипотезу многие смотрели с сомнением, ведь были люди, которые в корне меняли свою жизнь и в тридцать, и в сорок лет, но Великий наставник считал, что это никак не связано с умениями и знаниями, приобретенными во взрослом возрасте: все это в человеке было заложено в детстве, просто развивалось неверно.