Они были ровесниками, но на том сходство заканчивалось. Альфред был темноволос и смугл, Гранд был бледен и рус, Альфред был крупным и сильным, Гранд был чуть не субтильным, Альфред был терпеливым и добрым, Гранд был суетливым и чуть менее добрым в том смысле, что доброта Альфреда была безотносительной и искренней, Гранд же отмерял каждому свою доброту сообразно тому, что получал от них. Как и всякий аксенсоремец, он ненавидел людей с Центральных равнин, и, когда мы выходили прогуляться с непокрытой головой, нарочно шел позади, всем своим видом показывая встречным людям, что его от нас воротит и, не имей он особого распоряжения Наставника, он и близко бы к нам не подошел. Великий наставник же говорил о нем так:
– Гранд человек невеликих заслуг. От рождения он болезненный, нервный и мнительный. После войны он остался полным сиротой, и ему некуда было возвращаться, потому-то я и оставил его у себя. Не обижайте его, маркиз.
Великий наставник, этот мягкий, чудаковатый неферу, проживавший почти всю свою жизнь в ночи, был приятнейшим человеком и внешне, и внутренне. Его спокойный светлый облик, оттененный синим плащом, в который он кутался и в холод, и в дождь, и в зной, подсвечивался изнутри благородным сиянием ума, оторванного от земных привязанностей и устремленного куда-то в неизвестность. Золотистое пламя, угадывавшееся в густой зелени его глаз, озаряло восковую бледность щек, оставляя под кожей неявный матовый румянец, придававший ему выражение человека скромного и благодушного. Вполне естественно, что Наставник легко располагал к себе людей, привыкших к сдержанным, порой хмурым взглядам аксенсоремцев. Впрочем, если бы он носил за этим выражением расположения и участия какие-нибудь злые мысли, об этом все равно никто бы не догадался. Наставник Фирр принадлежал той малочисленной группе, которая не нагромождала вину за Войну под венцом на людей с Центральных равнин, однако объяснять причины этого, во всяком случае мне, он не стремился.
Гранд был похож на Наставника так, как один человек бывает похож на другого: у обоих есть пара рук, ног, нос и голова. Гранд многое делал напоказ, совершенно того не смущаясь, хотя и выглядя при этом крайне глупо, многое делал нарочито бездарно и с выражением полнейшего неудовольствия, зато никогда не пренебрегал своими обязанностями, боясь опозориться перед Наставником. Правда, тому было совершенно бесполезно жаловаться на быт: Великий наставник относился к материальному с той снисходительностью и насмешкой, с которой взрослые смотрят на детей, дерущихся за куклу, отбросив другую совершенно такую же. Все внимание Наставника Фирра было обращено к небу. Он читал по положению звезд судьбы людей, туманно предсказывал будущее, более точно – погоду и урожайность, в промежутках между этим занимался алхимией и написанием научных трактатов, в которых я ни слова не понимала и которые только при объяснении самого Наставника обретали в моей голове расплывчатые очертания великой мысли о форме бытия.
Гранд, принадлежа к касте обиженных судьбой, слабых и не способных ни на что, кроме пустого бахвальства, людей, не мог не почувствовать симпатии к Альфреду, который, пусть и был от природы крепок и вынослив, но все же, отмеченный клеймом, оставался в глазах неферу рабом. Островной народ рабства не понимал, поэтому, то ли из сочувствия к обездоленным, то ли из солидарности к той ненависти, которую подозревали в Альфреде, неферу благоволили несчастной судьбе моего слуги больше, чем Гранду, состоявшему при Наставнике и обреченному наблюдать за восхождением новых талантов. Находясь всегда в тени, Гранд ощущал в себе призрак потенциала, который был лишь отголоском успехов его ровесников, прижившимся в его сердце вместе с завистью. Он обманывал себя, принимая уважение, выказываемое ему как помощнику Наставника, за признание его невеликих заслуг, и, подсознательно чувствуя в этом ошибку, искал возможности быть довольным самим собой. Отсюда и вытекало его желание выразить свое участие незавидной судьбе Альфреда.
Симпатия Гранда была глубже той, что возникает из общности взглядов, она корнями цеплялась за унизительное прошлое обоих, виной которому был Рой, и искала в Альфреде ответного чувства. Однако в нем оно не возникало. Альфред плохо понимал наречие, на котором говорили неферу, еще сложнее ему было понимать быструю речь Гранда, глотавшего окончания. Ко всему прочему, Альфред был нем и не мог ответить, даже если бы имел на то желание. Но и в поведении своем Альфред не выражал никакого желания общаться с Грандом еще и потому, что тот вел себя пренебрежительно по отношению к моим нуждам, отчего на Альфреда ссыпалось все больше работы. Не сказать, чтобы эта работа была ему в тягость: Альфред был трудолюбив, отдача, с которой он посвящал свое время заботе обо мне, была следствием его бесспорного почтения герцога, которое неферу не смогли бы понять. Их ум – их ментальность, заключавшаяся в чувстве принадлежности к одной, исключительной расе – не мог отделить судьбу одного человека от судьбы группы; им казалось, что Альфред, будучи выходцем из неприкасаемых, всенепременно должен ненавидеть богачей за унижение своего народа, в то время как сам Альфред никогда не рассматривал колонию, в которой он родился, как свою семью, и существование Гильдии работорговцев умаляло его не меньше, чем умаляло лорда Делена существование торговых гильдий.