Гранд по-разному пытался показать Альфреду свое расположение, и это стремление, так или иначе, отравляло мне жизнь. Словно стараясь угодить Альфреду, скованному по рукам и ногам своей должностью личного слуги, он подсовывал мне червивые фрукты, мешал прокисшие соки со свежими, украдкой портил одежду в таких местах, где я была не в состоянии этого заметить. Гранд считал, что так он сможет найти повод посмеяться надо мной вместе с Альфредом, и даже если его поймали бы, сделать с ним все равно ничего было нельзя – он был помощником Наставника.
Альфред был человеком на редкость высоких достоинств: при всей своей силе и усидчивости он был скромным и доброжелательным и никогда не отвечал на оскорбления и провокации. В том, с каким терпением он относился к людям и как нетребователен был, когда дело касалось его самого, выражался его миролюбивый флегматичный характер фаталиста, потому все подлости Гранда он исправлял втайне от меня. Однако и его терпение не было безграничным, и однажды Альфред просто перестал замечать существование Гранда. Это укоренило в неферу подозрение в том, что Альфред имел высокомерие человека, который пусть и был когда-то рабом, а все же родился на Центральных равнинах и чувствовал себя выше попранного войной островного народа.
Гранд озлобился. Как это часто бывает, радушие, на протяжении долгого времени остававшееся безответным, обратилось в холодную ярость, и они стали избегать друг друга. Неизвестно, сколько бы это продлилось, если бы одним погожим днем, когда Джек, пребывая в хорошем настроении, сидел на веранде, спустив горячие ступни в пруд, не сказал как будто бы в воздух:
– Альфред нем и безграмотен.
Джек долгое время наблюдал за Грандом, как и всякий мнительный человек, остерегаясь подлости с его стороны, но по тому, как Гранд прямодушно выказывал ему неуважение, опознал в нем человека простого, прямодушного, другими словами, неспособного на подлости более серьезные, чем подмена фруктов, хотя и мечтающего порой о страшных преступлениях, которые придали бы ему в глазах общественности то величие, которое он не мог достичь честным путем.
– Как это нем? – спросил Гранд, позабыв о презрительном тоне, которым окатывал Джека с ног до головы и который после нескольких лет в Амбреке был для Вайрона как мелкая морось.
– На юге Роя в некоторых колониях рабов продают немыми, – Джек запрокинул голову, подставляя осеннему солнцу расслабленное лицо. – Им подрезают языки, чтобы они не говорили, а только мычали.
Это был один из последних мягких солнечных дней. Со следующей недели должны были начаться дожди, и Джек старался впитать солнце каждой клеточкой своего тела. Он закатал штанины, рукава, расстегнул ворот, и, выглядя при этом крайне растрепанным, находился в том расслабленном состоянии, за которым не часто можно разглядеть обман: его глаза были закрыты, на губах сохранялась тонкая, будто зачарованная улыбка, придававшая его заостренному миловидному лицу томное выражение, которое прячется в глубине черт, когда видишь хороший сон, в позе присутствовала обманчивая расслабленность, словно он вот-вот мог рухнуть на спину и заснуть. Однако Джек был далек от того, чтобы впасть в дрему и оставить себя на поруки аксенсоремцу. Из-под опущенных ресниц он наблюдал за реакцией Гранда – как побелело, будто от страха, его лицо, как прижал он руку ко рту, как судорожно задергалось его горло, будто сглатывая кровь от пореза под языком – и выражение, сохранявшееся на его лице, было ничем иным, как удовлетворением. То ощущение власти, которое дает временное превосходство над человеком, поставленным в трудное положение, опьяняет самодовольством, и его Джек привык пить большими глотками. Он мог долгое время лишать себя мелкого, в сущности безрадостного удовольствия отвечать на мелкие выпады ради волнующей возможности увидеть на лице противника растерянность, и чем дольше она сохранялась, тем более сытым он себя чувствовал.