– Я не понимаю вас, – признался Джек. Он знал, что у Наставника необычные глаза, но в чем заключается их отличие от других, он так и не понял.
Наставник Фирр отложил циркуль и, сняв с головы обод с увеличительными стеклами, сел в кресло.
– Вы не понимаете меня потому, что не уделяете должного времени нашим наукам. Философия неферу…
– Философия – это не наука.
– Философия – это стиль мышления, а мышление порождает науку. Но пусть будет по-вашему. Допустим, что философия не наука. Но она основание для того, что может ей стать.
– Ладно, – уступил Джек, садясь напротив Наставника. – И что же говорит ваша философия?
– Триптих неферу вам, конечно же, не знаком?
Джек покачал головой.
– Это трехкнижие, объясняющее систему Трех Домов. Все в мире имеет ядро, наполненное энергией. Деревья, камни, цветы, животные – все имеет начало и конец, а между ними жизнь. И все же люди и неферу отличны от остальной природы. Энергия жизни в людях разделяется на два потока – разум и дух. Энергия жизни неферу разделяется на три потока – разум, дух и душа. Из них рождается система Трех домов. Дом идей – вместилище твоего разума, Дом мира – место твоего духа, и Дом жизни – ядро неферу, месторождение души. Эта система порождает учение об энергиях и аурах. Тот, кто знаком с ней достаточно хорошо, умеет читать жизнь. Впрочем, иным этого и не нужно – им свыше дано это право.
– То есть у человека нет души?
– Что это на вас нашло? Вы необыкновенно внимательны сегодня! – рассмеялся Наставник. – У людей аура выражена слабее, потому что им не хватает третьего элемента, и они находятся в его вечном поиске. Отсюда все войны, вся неудовлетворенность человеческого «я». Душа – это искомый элемент.
– Тогда какого цвета моя аура?
– Вы как и это небо: светло-фиолетовый с крошкой серебра.
– Поэтому мне оно так нравится?
– Подобное к подобному, маркиз.
Вскоре небо приелось Джеку, и он вернулся к своему излюбленному занятию. С помощью телескопа, по которому Наставник учил нас читать звездную карту (эта наука была чем-то совершенно отличным от того, чему нас учили в Амбреке), Джек наблюдал за жившими внизу неферу. Его призрак – внимательный взгляд, изучавший местный быт, – бродил по прилавкам, ощупывая товары рукой незнакомки, играл с детьми в мяч, порывом ветра перебирал складки на подоле важной дамы и соскальзывал с золотых наручей посмеивавшегося над ней господина. Джек не знал никого из этих людей, но, будучи запертым в Турбоне, скучал по ним; он мог быть частью их жизни лишь в тот момент, когда наводил на них телескоп. Он хотел с ними познакомиться и для этого вселялся в Бона – одного из старших учеников, жившего тут же на Лапре. Джек наблюдал за ним от самого его дома до Турбона и обратно, присваивая себе обращенные к Бону улыбки и слова, подслушать которые он не мог, но, не лишенный воображения, мог выдумать. В тех светских беседах, которые Джек воображал себе, было многое из того, что он хотел бы услышать, и смысл был не в словах, – слова, в сущности, всегда бессмысленны – а в тональностях, которыми говорили люди в его голове. Окруженный ровными, бесцветными фразами слуг, Джек мечтал наконец-то услышать жизнь, играющую в звонком переливе, раздражающем звоне, глухом скрипе голосов свободных людей – так он представлял шум торговой площади. Бон был единственным из поместья, кто этой жизни касался, и в нем одном после долгих наблюдений, вошедших в привычку, слились судьбы людей всего острова. Джек до того плотно слился с Боном, что знал, с кем Бон поздоровается, кому пожмет руку, кому улыбнется еще до того, как Бон встречал этих людей, а повстречав, он будто впитывал их теплые взгляды, и, когда на следующий день Джек, выйдя на крыльцо, встречал его снова, на ладонях Бона были призрачные отпечатки прикосновений всех тех, кого он повстречал внизу. Джеку казалось, будто, пожав эту руку, он приобщится ко всем, от кого был отделен поместьем, представлявшимся ему уже не просто богатой резиденцией, а лабиринтом, из которого не было выхода.
Нам нельзя было покидать Турбон без сопровождения, в котором Гранд, а вслед за ним и остальные слуги, нам отказывали, и невозможность прикоснуться к жизни неферу томила Джека. Его не пугало одиночество – он привык думать о нем, как о блажи, и в то же время он ничего о нем не знал. В Амбреке остаться одному было очень сложно: переполненные людьми галереи и залы выгоняли его на улицу, но и там было шумно и потому неуютно. Позже частью его жизни стали Феофан и Модест, от которых было почти невозможно скрыться: они чуяли его след во всем, к чему он прикасался. Впрочем, Джек и не пытался от них спрятаться. Он оправдывался тем, что, стоило оставить их одних, как непременно начинались ссоры и драки, но на деле оставаться один на один с собой он уже не мог и даже боялся. Он всегда жил с оглядкой на то, что его жизнь в любой момент могу забрать я.