В павильоне шли последние приготовления к завтрашнему дню: скрупулезно вымеряли положение картин, чтобы свет непременно падал так, а никак иначе, стирали и закрашивали мелкие черты на идеально белых постаментах, разбросанных по залу согласно некоей математической пропорции, упорядочивавшей даже хаос, полировали пол. Когда дверь, ведшая в павильон, распахнулась, и лакей объявил: «Великий наставник Фирр и маркиз Джек Вайрон с Центральных равнин», неферу, учтиво поклонившись Наставнику, вышли в другую дверь. Шум голосов, дыхания и работы, который производят люди, сами того не замечая, улегся. От пола до потолка, где в геометрически ровных углах пряталась тишина, поднялся невидимый заслон и навалился на двери с силой, подобной сбивающей с ног волне, которая накрывает вас и подхватывает, утягивая в море. Такое давление ощущается, как временная глухота. Оно приносит спокойствие, оно же пугает, потому что всякий человек, неспособный жить вне социума, боится надолго оставаться в тишине, которая пытается привить ему вкус к одиночеству.
Наставник поманил меня за собой. Каждый шаг, громкий, как шаг палача для узника, разносился по пустому павильону, щелкая по паркету, загоняя тишину обратно в ее углы.
Мы осмотрели несколько картин. Проходя мимо очередного полотна, – марины, изображающей крушение корабля, – я остановилась, заметив, как по холсту скользнул ниспадающий малахитовый луч. Я сделала несколько шагов обратно, и по следу пропавшего луча вверх скользнуло пурпурное сияние.
– Вам что-то понравилось? – спросил Наставник, заметив, что я остановилась.
– Эта картина, – задумчиво проговорила я, продолжая рассматривать ее под разными углами и находя все новые оттенки. – Она какая-то… необычная.
– Что же в ней необычного?
– Отливы красок. Посмотрите, вот отсюда море кажется фиолетовым, если смотреть снизу, то почти черным, а если я смотрю слева, то волны будто подсвечиваются изнутри и кажутся синими, даже местами лазурными.
– А сверху не хотите посмотреть?
– А можно?
– Конечно. Вот там в углу есть табурет.
Альфред поднес табурет, и я, опираясь на его руку, качалась из стороны в сторону, рассматривая переливы красок. Цветовая гамма холста передвигалась по часовой стрелке: все краски становились темными в крайней нижней точке, и тучи на картине сгущались, а в верхней точке все наоборот расцветало, становилось ярким, и тучи становились светлыми облаками; что не изменялось – так это тонущий корабль.
– Ну что, видите?
– Золото, чистое золото! – восхитилась я, рассматривая, как играют мазки на пене облаков. – Но как?
– Что, по-вашему, делает художника гением? – спросил Наставник.
– Не знаю. Должно быть, чувство и мастеровитость? Я имею в виду умение запечатлеть мгновение и перенести его на бумагу таким, каким вы его увидели.
– Не увидели – почувствовали. Ведь видим мы все одно и то же. Но какими средствами достигается связь между смотрящим и пишущим?
– Может, художественная манера? Ширина мазков, перспектива, приемы светотени, подбор красок…
– Краски, верно! Не умея обращаться с красками, вы никогда не научитесь писать, ровно как не умея обращаться со словом, вы никогда не сумеете достигнуть ушей слушателя. Картины не имеют слов, но при этом имеют интонацию, интенсивность. В этом отношении они сродни музыке, но музыка изменчива: тона, ритмы, регистры, плохое настроение скрипача, – все это говорит и говорит по-разному. А картина остается такой, какой была единожды нарисована, и все, что у нее есть, – это образы, краски и мысль, передающаяся от сердца к сердцу. Те впечатления, которые вы уносите с собой, – это и есть мысль. Вы не знаете ее, вы не формулируете ее, но ваше сердце тяготится ею – оно увидело ее и ею поражено, в то время как ваши глаза о ней даже не догадываются. Многие аксенсоремские художники ищут для себя этот способ обретения речи в создании красок: он изучают способы получения пигментов, ищут новые, многие из них хорошие биологи – до того хорошо они изучили природу в своих исследованиях. Поэтому картины настоящих гениев признаются всеми: и теми, кто смотрит лишь глазами, и теми, кто смотрит душой. Впрочем, об этом я знаю меньше, чем наш художник.