– Джек Вайрон, – мягко нараспев повторила она. – Я уже слышала это имя. Нероль, опиши мне его.
– Лицо овальное с заостренным подбородком и носом, маленькие полные губы, черты преимущественно мягкие, хотя взгляд портит это впечатление. Короткие черные волосы, разномастные глаза: один голубой, почти прозрачный, как лед на озере Тейт, другой зеленый, ближе к салатовому, но темнее. Ростом почти с меня, тип фигуры – вытянутый треугольник.
– Зеленый, как трилистник?
– Нет, как малахит.
– А другой голубой? Не шутишь? Вот чудно! А как одет, как одет?
– Одет по валмирской моде: белая блуза с васильковыми сапфировыми пуговицами и простыми золотыми запонками с вензелями, поверх фиолетовый, почти черный жакет с оторочкой, на ногах широкие брюки с высокой посадкой в цвет сапфировым пуговицам, обут в туфли на небольшом каблуке.
– Сапфировые пуговицы! Как красиво! Должно быть, они похожи на звезды! Какой огранки?
Взгляд Нероля был такой пристальный, что мне стало даже стыдно, когда он поддался немного вперед, всматриваясь на пуговицы у меня на груди.
– Кушон, – наконец-то ответил он и больше на меня не смотрел.
Лорен прикрыла тусклые недвижимые глаза и на выдохе ее губы сложились в милую улыбку, с какой люди мечтают, не задумываясь о том, что их кто-то может увидеть. Нельзя знать наверняка, какой я существовала в ее голове, но, я почти уверена, этот образ в корне отличался от того, какой я была на самом деле. На внешность человека сильно влияет его характер, темперамент, настроение, склонности, увлечения – все, что составляет его жизнь, составляет и совокупность его черт, поэтому недостаточно сказать, что черты мягкие, чтобы описать то уникальное выражение, которое не свойственно никакому другому лицу с мягкими чертами, как недостаточно назвать сапфир сапфиром, чтобы увидеть все его многочисленные оттенки.
Мы все – и талантливые, и гениальные, и ученые, и простофили – используем слова, чтобы стать ближе друг к другу, верим в свое умение использовать язык так, чтобы раскрывать свои хорошие стороны и прятать плохие. Часто нам дается это без труда. Но реальность языком мы выразить не в состоянии. Здесь слова, многозначные и разновеликие, только запутывают нас, и мы, понимая друг друга во многом неверно, неспособные влезть в чужую кожу и видящие своими глазами и ощущениями, думаем как будто бы об одном, находясь при этом порознь. Так удивительно ли то, что Лорен, услышав о высоком черноволосом юноше, поторопилась представить меня так, как позволяли ей воспоминания о времени, когда она была зряча:
– Одет совсем как принц! Должно быть, он очень похож на Модеста.
Лицо Нероля застыло.
– Нет, – резко ответил художник, будто лишая меня удовольствия быть похожим на их короля хотя бы на словах. – Совсем не похож.
Нероль и Лорен сопровождали нас на выставке главным образом ради того, чтобы представить три последние работы, которые Наставник еще не видел. Это были разновеликие картины, выполненные в разных стилях, разными мазками, не имевшими ничего общего между собой, кроме семиконечной звезды – подписи Нероля.
– Эта очень похожа на «Нить Халиаса», – заметил Наставник, остановившись перед одной из них. Это была картина вечернего залива: у горизонта море сияло синевой, проглатывая солнце, расползалось темным пятном, стелясь под легкими аксенсоремскими парусниками, серебряной нитью уходящими вдаль, и светилось неоновыми завитками вдоль берега.
– Это залив Белунги? – тихо спросила я у Наставника, угадывая в свечении берега флуоресцентные водоросли. Он кивнул.
– Мне хотелось воссоздать то полотно, – признался Нероль, проводя тонкой рукой по резьбе рамы, – но в который раз получилась лишь копия.
– Однако копия довольно высокого мастерства. Куда лучше, чем был оригинал.
– Она самая удачная с точки зрения мастерства, но я не чувствую в ней того духа, что был на «Нити Халиаса». Возможно, потому что та работа была одной из моих первых серьезных картин, хотя, как вы верно заметили, довольно неуклюжей. Теперь с высоты моего возраста я это вижу. Но в ней было юношество, была мечта! А теперь лишь холодное мастерство. Я исписываюсь, друг мой. Я больше не допускаю ошибок, а ведь искусство – это поиск и ошибки.
Вскоре Лорен и Нероль нас покинули. Прощаясь, Нероль посоветовал обратить внимание на небольшую зарисовку, прятавшуюся в тени постаментов.