– Она довольно неказиста и мала, поэтому вы бы вряд ли ее заметили, но я радуюсь при мысли, какое удовольствие вам доставит взгляд на нее. Мне больших усилий стоило уговорить королеву одолжить ее на время выставки.
Лорен крепко пожала ладонь Наставника обеими руками и, улыбнувшись от всей души, подхватила Нероля за руку. Уже у дверей они еще раз обернулись и махнули на прощание.
– Какая же она красавица все-таки, – сказал Наставник, посылая им в ответ прощальный жест.
– Что случалось с Лорен? – прямо спросила я, выждав несколько минут после того, как дверь закрылась. – Почему она не видит?
– Эним застал ее в столице, когда бушевала алладийская чума. Объявили карантин, Ларгус отрезали от остального мира, и она была вынуждена остаться. Вам, должно быть, известно, что алладийской чумой не болел никто из переживших эним. Умирали только дети. Она была в числе заболевших. В эним тело неферу ослаблено и подвержено любым болезням от простуд до грибковых инфекций, и самые банальные недуги, оказавшись запечатанными внутри, приобретают неожиданные формы. Оспа настигла ее на ранней стадии энима, когда глаза перестраивались с внутреннего зрения на постоянное, и поразила зрительные нервы. Она так и не оправилась, хотя надежда была, и теперь уже не оправится никогда. Но ей, пожалуй, повезло больше многих других. Она жива, весела, и Нероль по-прежнему любит ее, совсем как свои картины, что для художника и творца не всегда возможно.
– Что такое внутреннее зрение?
– Вам интересно?
– Да.
– А вот я вам и не расскажу! – засмеялся Наставник. – Все равно где-нибудь еще узнаете, так уж не от меня.
Я догадывалась, что Наставник просто устал разговаривать. Ему все труднее удавалось сохранять лицо подвижным, и в чертах начинала проступать некая отрешенность – следствие того, что, не будучи болтуном, ему, привыкшему к жизни под ночным небом, редко нисходящему до людей, приходилось поддерживать беседу слишком долго. Вещи, которые вызывали у меня удивление, были для него столь понятны и естественны, что он уже не мог вдаваться в объяснения, не чувствуя усталости и легкого раздражения, рождающегося от этой усталости.
Пройдя по периметру выставки, где солнечные лучи выхватывали краски монументальных полотен, делая их подвижными, мы углубились дальше, ближе к центру, куда свет уже не доставал. Здесь картины были проще, меньше, но по-прежнему сохраняли удивительное свойство полотен Нероля – они светились без света, одними красками, что было также удивительно, как умение влюбленных говорить друг с другом без слов.
– Посмотрите, Наставник, – я указала пальцем на один из постаментов. – Это не та, о которой говорил Нероль?.. Погодите! Разве это не?..
Это была милая аллегория в пастельных тонах. Четверо детей в саду среди лилий. Мальчик и девочка, оба черноволосые в простых хитонах, с тонкими серебряными венцами на головах, держат на коленях совсем еще детей, маленьких златокудрых девочек, нарисовать которых художнику стоило большого труда – это выдают их живые глаза, румянец, немного взбившиеся, местами распустившиеся и потемневшие кудри. Старшие дети, похожие, как близнецы, прислоняются друг к другу плечами, их руки и бедра плотно соприкасаются, и невозможно представить, чтобы за белой тканью хитонов они не держались за руки. Головы обоих склонены друг к другу, как тяжелые бутоны, и бледные лица кажутся такими же прозрачными и нежными, как растущие вокруг лилии. Большие синие глаза девочки наполнены спокойствием и светом, на ее плече висит фибула в форме луны – зеркальное отражение месяца, приколотого к плечу брата. Мальчик кажется недовольным, но недовольным отдаленно, будто это выражение до того было ему привычно, что уже впиталось в его черты и даже в моменты радости не покидает своего места. Златовласые девочки с заколками в форме солнца и звезды, теряющимися в волосах, соприкасаются голыми пухлыми ножками и вместе с придерживающими их руками смыкают кольцо, в котором оказываются нежные детские лица. И это кольцо замыкает в себе весь смысл картины и запечатывает внутри тихую радость, оставляя снаружи среди траурных лилий, за призрачным замком и полупрозрачным месяцем стеклянную тоску, так некстати наряженную в золотой багет.
– Ах, так вот оно что, – вздохнул Наставник, бегло взглянув поверх моего плеча. – Не знал, что мы говорили о ней. Прежде Сол не давала выносить «Аллегорию рассвета» из дворца.
– Разве это не?..
– Пойдемте, маркиз, – Наставник устало отмахнулся и, не кинув больше ни одного взгляда на картину, двинулся дальше. – Вы еще не все посмотрели, а я порядком устал.