– Ты заблудилась? – наконец спросил он, отводя глаза.
– Не-а, – она затрясла головой, и по накинутой на плечи красной ротонде зашуршали косы. – Папа сказал ждать здесь.
– Прямо на этой лавочке?
– Да.
– Понятно. Хочешь леденцов?
– Хочу!
Джек протянул ей кулек.
– Возьми сразу горсть. Так вкуснее.
Девочка стянула с руки варежку и, не стесняясь, захватила столько, сколько могло уместиться в ее кулачке.
– Азалия! – громкий окрик разорвал тишину парка, разбудив птиц, повисших на деревьях, как старые листья. Джек повернул голову и увидел направленный на него злой взгляд.
– Это папа! – спохватилась девочка, пряча конфеты в карман.
– Он кажется не очень добрым. Беги, а то получишь нагоняй.
Азалия спрыгнула с лавки и, кивком попрощавшись с Джеком, побежала к отцу. Все это время тот не сводил глаз с Вайрона, чуть не скалясь, его лицо покраснело, черты от одной к другой передавали напряжение плохо сдерживаемого гнева, и, когда девочка протянула ему руку, он не только не взял ее, но и стал ругаться. Пока мужчина что-то яростно втолковывал дочери, Джек снова вернулся к своему рисунку: ему показалось, что на передний план можно вынести ветку с качающимся на ней вороном, но для этого пришлось бы убрать в углу часть зданий, которые вышли особенно хорошо. Вдруг он услышал шарканье детских ботиночек и поднял глаза. Азалия кинула ему в лицо горсть конфет и прокричала:
– Убийца!
Девочка тут же расплакалась, будто это ее оскорбили, и убежала к отцу. Джек не сразу понял, что произошло. Он с секунду смотрел на рассыпавшиеся по земле леденцы, ощущая липкие прикосновения конфет на своем лице. Дело в том, что доброта и щедрость Джеку были несвойственны, – он не любил ни животных, ни детей, не проявлял заботы к раненым и нищим – и теперь он чувствовал, как медленно волна за волной поднимается злоба, так закипает штормовое море. Аксенсоремцы были на редкость воспитанными людьми – это верно, но никто не обещал, что все они будут честны и добродетельны. Все же, сколько бы они это не отрицали, они были людьми, и то, что им не позволял делать возраст и положение, они делали руками своих детей.
Джек сделал полный вздох и, сняв с эскиза налипший на него леденец, поднялся с лавки.
– Гранд, – достаточно громко позвал Джек, – кто этот человек?
Неферу поторопился подойти.
– Торговец фруктами, маркиз.
– Мы что-то у него покупаем?
– Полагаю, фрукты.
– Неправильно. Мы ничего у него не покупаем, – голосом, которым говорил Джек, его громким, решительным тоном, не терпящим возражений, – тоном, с которым говорят властные и обидчивые люди – можно было объявлять войну. Это и была война в каком-то смысле.
– Но, маркиз, это единственный…
– Ничего. Не. Покупаем, – отчеканил Джек и, удостоверившись, что торговец его услышал, повернул голову к Гранду. – А если ты не слышишь, о чем я говорю, значит, и доверия моего ты не заслуживаешь. С этого дня на рынок с тобой будет ходить Маркус. Ему как раз не сидится в последнее время.
Эта холодная война, заставившая искать поставщика фруктов на другом острове, что было сделать непросто в условиях зимнего сезона, продлилась три недели, и не было ни одного дня, чтобы Джек не вспомнил о нанесенном ему оскорблении, поэтому, когда однажды днем к нему пришла Азалия, он все еще не успокоился. Он разозлился еще больше, когда увидел ее.
– Почему ты здесь?
– Папа сказал, что я повела себя нехорошо, – сказала она, заламывая руки. – И должна извиниться. Он передает, что ему очень жаль, что у него такая невоспитанная дочь!
Последние слова вырвались из нее вместе с плачем, и она едва не кинулась Джеку в ноги, но Альфред ее удержал.
Всю жизнь Джек провел в изоляции. Он никогда не разговаривал с простыми людьми, закрытый в тесном пузыре Амбрека вместе с придворными, преподавателями, слугами и детьми из знатных родов, которых нельзя было отнести к «простым» людям, как то торговец, ремесленник или крестьянин. Даже слуги во дворец набирались Дворцовой службой из особого числа людей, готовившихся именно для этой работы. До этого момента Джек не понимал слова «чернь», которое употребляли в отношении нижнего сословия, не верил, когда ему доказывали, что эта сама «чернь» все равно что помойная крыса: такая же гнусная, подлая и опасная, поэтому он, имевший в сердце веру в простонародье, обманываясь фольклором и немножко марторианством, теперь чувствовал разочарование. Джек понимал, что вины девочки в сучившемся нет, но то, что ее нелепый отец прислал ее извиняться, боясь упасть в глазах соотечественников и вместе с тем потерять крупного покупателя в поместье Турбон, злило его тем больше, чем чаще он об этом думал.