– Есть и другая?
– Хотите услышать?
– Да.
– Хорошо, – Грета любила разговаривать, но не многие были готовы ее слушать, поэтому обнаружить в Джеке терпение, достаточное для ее длинных историй, было для нее радостью. – Еще в ту пору, когда Звездный архипелаг был частью материка, с неба упала звезда. Она пронеслась с востока на запад и упала в Контениуме, разбив полуостров на сотни осколков. Через несколько веков из звезды родился Пожиратель планет Аброхейм и вознесся на небо. Прежде чем морской дракон Харлем смог его остановить, он разрушил сотни планет, уничтожив тысячи культур. В жесточайшей схватке Харлем вырвал сердце Аброхейма и бросил его тело в Море тонущих кораблей, где оно окаменело и распалось. И то, что мы называем созвездием Дракона, – это след духа Пожирателя планет, продолжающий сверкать сквозь сияние веков.
Грета опустила глаза под ноги и резко опустилась, зарываясь руками в скользящий вслед за волной песок. Она подняла мокрый ком, и тот, распавшись, показал осколок лиловой створки раковины.
– Это осколок моллюска лилак, – Грета показала ему находку. – Это эндемики Лапре. Иногда во время шторма их прибивает к другим островам, но растут они только на мысе Берли. Я почти уверена, что, если мы тут поищем, то найдем какую-нибудь более красивую раковину.
Грета выбросила осколок гребня обратно в море.
– Вы любите этот берег, – заметил Джек, но не потому, что почувствовал привязанность маркизы к острову Лапре, а потому что пауза затянулась, и ему было необходимо чем-то ее заполнить.
– Я люблю море и свою страну, – просто ответила Грета, словно это было очевидным, и обернулась к Джеку. – Не поможете мне найти вторую створку?
Они провели на пляже весь день, роясь в том мусоре, который выплевывало болезненное море. Энергия Греты, питавшая ее хорошее настроение, привлекала других, как свеча привлекает мотылька, и уже скоро по пляжу рыскали и Маркус, и Альфред, и обе служанки маркизы, едва увидев которых та была вынуждена снова надеть туфли. Каждый раз, когда Грета присаживалась, чтобы рассмотреть поближе ракушки на песке, ее верхние юбки воздушным облаком поднимались вверх, окружая ее, как лепестки окружали золотую сердцевину лотоса, брошенного Джеку на озере Тейт. Наблюдение за ней рождало в сердце Джека приятное нежное тепло. Скоро он забыл о цели поисков, и его карманы наполнились всевозможными раковинами, обломками и стекляшками, которые он просто считал красивыми. Но еще более красивыми он находил глаза маркизы Грёз. Они казались почти прозрачными и имели необыкновенный мягкий размытый сиреневый цвет – такой цвет отбрасывал фиолетовый люмин, когда его касалось солнце. Джек пристально всматривался в лицо Греты, думая, что она этого не замечает, пока не столкнулся с ее вопросительным взглядом.
– Простите, что так смотрю на вас, – поторопился сказать Джек, – но ваши глаза…
Маркиза вздрогнула и снова протянула руки в песок, пряча лицо в золотистых волосах.
– Я и забыла, что вы можете их видеть, – сказала она тихо. – Знаю, они совсем как стекло. Некрасивые.
– Нет же, напротив! Никогда не видел таких глаз, как у вас.
– Вы долго у нас живёте, но так мало ещё знаете, – в ее голосе звучала улыбка, но улыбка тоскливая, безрадостная. – Вам известно, как оценивают драгоценные камни до их обработки?
– По величине?
Маркиза Грёз покачала головой.
– Топаз дешевле сапфира, если они равновелики.
– По редкости?
– В наших краях редки алмазы, но ювелирами они совсем не ценятся: их используют для оформления главных камней и только в мелкой россыпи.
Джек сдался. То, чем люди украшают себя и свою жизнь, исключая живопись и скульптуру, что было чистым эстетством, его никогда не интересовало. Он знал, что все, что принадлежит герцогу, – красиво и правильно, но сам об этом судить пока не умел иначе, чем по книжке или с чужих слов.
– Глубина цвета и чистота, – ответила Грета, прижимая озябшие руки к животу. – Самое прекрасное, что может родить наша земля, – это глубокий синий цвет королевского сапфира, цвет морской пучины, открывающей зев. В том, как набегает на нее луч света и, затянутый в водоворот, никогда не освещает дна, столько поэзии, что она становится сродни музыке и рождает восторг, страх, восхищение, – самое прекрасное эстетическое чувство, которое только можно вообразить. Этот цвет никогда не черный, но в нем всегда присутствует напоминание о буре. Красива и глубокая зелень, похожая на водоросли, вьющиеся под водой, на сочную траву, на золотисто-зеленый цвет – отпечаток солнечного луча, первым прорвавшим завесу туч. Красив и лилак, потому что цвет его насыщен тонами сиренево-сизого рассвета и в нем присутствует свет солнца. Но бледные тона, они – стекло. Они прозрачны, искусственны и безжизненны: жизнь в них точно больна и существует лишь как отголосок, как отблеск величия, отраженный в стекляшке.