Ветер сбил шляпу с наклоненной головы Джека, явив всем угольно-черные волосы. Свита королевы сомкнулась вокруг нее, словно Джек искал в своем пиджаке смертельное оружие, но он достал всего лишь белый конверт с золотой тесьмой в углу, где витиеватым почерком было выведено «Модест для Королевы-матери».
– Мое имя Джек Вайрон, – представился Джек так громко, будто пытался напугать свиту королевы. – Я имею честь называть себя другом вашего сына. Перед моим отъездом он просил передать вам это письмо.
Джек, витавший в облаках достаточно долго, чтобы все мысли о королеве стали пресными, на самом деле не ожидал многого от этой встречи. В глубине души он знал, что она не может пройти хорошо. Он был бы доволен и тем одним, что смог выполнить поручение, оказавшееся довольно-таки сложным, но то, что произошло, заставило его позабыть о терпении, которое он проявлял в отношении аксенсоремцев все время пребывания на Лапре.
Королева Сол что-то прошептала, ее розовые губы при этом едва шевельнулись, и граф отошел, нехотя позволяя ей приблизиться к иноземцу. Джек протянул ей письмо. Лицо его просветлело в невольном желании понравиться красивой женщине: глаза озорно вспыхнули, губы дрогнули в мягкой, восторженной улыбке; этому нежному выражению лица, по-прежнему сохранявшего детские черты, одинаково свойственные миловидным женщинам и детям, вторили даже самые серьезные люди, повинуясь отеческим или материнским чувствам, которые пробуждает детская невинность и открытость, столь неестественная для человека взрослого, на чьем лице возраст, как шрамы, оставляет морщины от частого недовольства. Однако лицо королевы, это серьезное лицо, которое всегда хмурилось, улыбка на котором бессильно обвисала, – ничуть не прониклось этой открытостью. Она посмотрела на подпись и молча протянула руку, прося подойти. Джек подался вперед, протягивая ей ближе конверт, но бумага так и не коснулась ее руки. От удара, вывихнувшего его кисть, Джек выронил письмо, и оно, подхваченное усилившимся ветром, последние несколько дней волновавшим море, потянулось к воде. Джек смотрел на королеву, холодную, как каменное изваяние, бездушную и прекрасную, как статуя, которая, сколь бы ни был талантлив скульптор, сколь чувственны бы ни были ее черты, все равно оставалась только куском мрамора, и вдруг сорвался с места. Перепрыгивая через три ступеньки, он сбежал с лестницы к берегу. Ветер играл конвертом, перебрасывая его из одной стороны в другую, будто он ничего не весил, и, наконец, бросил в воду. Джек едва успел ухватить письмо прежде, чем вода поглотила его. Стоя по пояс в воде, он смотрел, как серая влага съедает каллиграфично выведенную «Королеву-мать».
– Маркиз! – закричал с берега осипшим от страха голосом Гранд. – Маркиз Вайрон, скорее выходите из воды!
Гранд еще издалека заметил Джека, но, узнав королеву, испугался к ней подойти. Он едва удержал Альфреда, ринувшегося к Джеку, когда королева ударила его. Гранд трясся до того самого момента, пока не услышал хриплый крик, вырвавшийся из глотки Альфреда. Весной температура вод Млечного моря, пусть оно и не покрывалось льдом, за исключением некоторых участков, едва достигала десяти градусов. Когда Гранд смог себя пересилить и окликнуть Джека, Альфред уже бежал к берегу. Я вдруг испугалась, что Альфред кинется в воду, и поторопилась выйти, по-прежнему оглушенная произошедшим. Рука будто онемела и стала неподвижной. Я подняла глаза на королеву Сол, но лицо ее оставалось безучастным. С тем же безучастным видом она стянула с плеч меховую накидку и бросила Гранду. Затем она отвернулась и больше не оглядывалась назад.
Через несколько дней пришел королевский указ с просьбой покинуть Лапре, и Джек без сожалений приготовился к отплытию. Уже на пристани, где я прощалась с немногими людьми, по долгу службы нас опекавшими, Наставник, проявив несвойственное аксенсоремцам радушие, обнял меня. Его плащ упал мне на плечи, и я почувствовала, как руки коснулся холод бумаги.
– Маркиз, – прошептал Наставник Фирр, – не могли бы вы передать письмо?
Я не осмелилась опустить взгляд, чтобы посмотреть на конверт, и сунула его в глубокий карман куртки. Рука по-прежнему хранила остатки ласкового прикосновения конверта, и по мере того как оно угасало, в груди разрастался ком – это была ширившаяся радость. Когда Наставник отстранился, я в нетерпении открыла рот, желая поблагодарить за такое внимание к Модесту и рассказать, как он будет счастлив получить из дома послание, но Наставник опередил меня.
– Я знаю, вы нечасто видите императрицу, – мягко сказал он, – и все же чаще, чем я.