Это было письмо для Глории.
***
Возвращаться из Аксенсорема в стены Амбрека было более захватывающе, чем в них оказаться – так дорога, наполненная ожиданием и предвосхищением приятных встреч со знакомыми местами и людьми, несет в себе куда больше смыслов, волнений и тревог, чем реальная встреча, неизменно сопряженная с разочарованием. Разочарование это всегда рождается из столкновения нового – а всякий человек, предпринявший долгое путешествие, возвращается обновленным – со старым – тем, чьи вялотекущие будни не изменились за время твоего отсутствия. Эйфория, похожая на первый долгожданный вдох после длительной задержки дыхания и в первые минуты встречи такая волнующая, исчезает: твое путешествие подходит к концу именно здесь, когда чувства смиряются разумом и остаются только холодные выжимки опыта, рассказ о которых в бледных и скупых словах не воскрешает яркости прожитых дней. Так и Джек, вернувшись в Амбрек, почувствовал, как хрупкая, точно поддернутая льдом красота Аксенсорема, с которой за полгода он сросся так, что она стала его внутренним состоянием, рушится под давлением знакомых стен в узких коридорах. Все, что у Джека осталось, это перламутровые ракушки, которые он несколько дней собирал вдоль берега усадьбы Нур. Словно пытаясь воскресить в памяти воды Млечного моря, ближе к песчаной полосе становившиеся сияющими бирюзой волнами, Джек подолгу рассматривал на гребнях каждый скол, роднивший его с островом Лапре.
– Что делаешь? – спросил Феофан, наклоняясь над столом.
– Ракушки рассматриваю, – Джек показал округлую раковину. – Смотри, какая блестящая.
– Красивая, – протянул Феофан, не столько интересуясь раковинами, сколько тем, что осталось в мешке. – А что у тебя тут еще есть?
Любой ребенок знает, что в мешке, в сундуке, в ящике лежат вовсе не те вещи, о которых им рассказывают, и пока эти самые мешки, сундуки и ящики не выпотрошили у них на глазах, дети будут верить, что их обманывают, повинуясь воле своего воображения. Вот и Феофан ожидал увидеть среди раковин Джека нечто необыкновенное, не понимая, что раковины с Лапре и есть то самое необыкновенное, что он ищет.
– Да много чего, – Джек осторожно высыпал свой мешочек. – Вот, например, жемчужина.
Джек поднял мятно-голубую бусину.
– Аксенсоремцы называют этот вид жемчужин Альсафи. По преданию, в битве с морским драконом небесный дракон Аброхейм потерял несколько звезд со своей чешуи и те, рассыпавшись на мельчайшие осколки, свалились в море. Соленая вода столетиями шлифовала эти жемчужины прежде, чем вынести на берег. Красивая, правда?
Джек поднял жемчужину к свету, и застывшие в ней тонкие прожилки звезд засветились алмазной пылью. Природа придала жемчужине форму почти идеального круга, и мягкая неровность, ощущение которой оставляли ее местами чуть утолщенные бока, была приятна, как бывает приятна всякая некрасивая деталь в человеке, считающимся общепринятым красавцем. Но для Феофана в том, как переливалась эта жемчужина, не было ничего захватывающего. Он вдруг ударил кулаком по столешнице. Стол подпрыгнул, и на пол упали несколько раковин, крошечные жемчужины раскатились по разным углам гостиной.
– Что ты делаешь! – воскликнул Джек. Заметив, как исказилось в слепой злости лицо Феофана, он резко дернул стол на себя, одним широким движением скидывая на диван свои раковины. Феофан дернул стол обратно. Он перевернулся, и то, что лежало сверху, оказалось погребено под деревянной доской. Феофан принялся яростно топтать раковины.
– Ненавижу, – рычал он. – Ненавижу!
Джек спрятал свой мешочек за одной из подушек и толкнул Феофана на софу, пытаясь спасти те вещи, которые еще не распались на осколки, но Бурьян снова вскочил. Джек попытался остановить его, но Феофан был сильнее, и оттащить его оказалось не так просто.
– Это мои раковины! Мои! – кричал Джек, крепко вцепившись в его одежду, что совершенно не помогало. Джек был выше Феофана, но сил ему явно недоставало.
На другом конце дивана зашевелился Пуар Ту. Обычно он приходил сюда следить за порядком в качестве наказания за провинности, которые совершал по глупости, а вовсе не по злому умыслу: так новый директор решил проблему с ежедневными вечерними драками, которые вошли у Юношеского корпуса в привычку. Пуар Ту любили (потому что, несмотря на свой колоссальный рост и медвежью силу, он, в сущности, был безобиден и даже мил) и боялись (потому что злость он не контролировал).
– Вы чего это расшумелись? – тяжелым ото сна голосом спросил Пуар Ту.
– Он ломает мои раковины! – пожаловался Джек, не переставая тянуть Феофана на себя то за руки, то за рубаху.