– Зачем?
– Да откуда я знаю? Помоги мне!
Пуар Ту уже в тринадцать был высок и крепок, а в шестнадцать мог, казалось, и кабана голыми руками завалить. Отличайся бы он так же умом, герцог Вайрон, возможно, отказался от Джека с легкой душой. Руки его походили скорее на руки мясника, чем на руки аристократа, коим он родился, и когда он вздернул Феофана за шиворот, тому оставалось лишь тяжело пыхтеть.
– Зачем ты его раковины бьешь? – грубо пробасил Пуар Ту.
– Это раковины из Аксенсорема! – Феофан пытался сдернуть с ворота захват, хотя и знал по опыту, что это бесполезно.
– И что?
– Ненавижу Аксенсорем!
– А раковины зачем бьешь?
– Ты чего, тупой? Они из Аксенсорема, – возмутился Бурьян так, словно эти слова объясняли все.
– И что? Они же не твои.
– Ну и что, что не мои?
– Как что? – удивился Пуар Ту. – Вот ты побил раковины, а Джек их теперь собирает.
И правда, пока Пуар Ту держал Феофана, Джек искал среди разбитых в дребезги осколков маленькие ракушки и жемчужины, которым удалось уцелеть. Ему было так обидно, что он чуть не плакал, ползая на коленях по ковру и шаря руками по пыльному ворсу, который за минувшие пару месяцев поглотил столько мусора, что Джек ни за что не коснулся бы его по доброй воле в другой раз.
– Тебе легче стало? – спросил Пуар Ту, снова встряхивая Феофана. – Ты ведь сломал не то, что принадлежало Аксенсорему, и не то, что принадлежало тебе. Ты разбил вещи Джека. Ты обидел его.
Если Феофан и хотел извиниться, – губы его дрогнули, словно он хотел что-то сказать, – то быстро одумался, когда в гостиную вошел Модест.
– Что у вас здесь случилось?
Пуар Ту отпустил Феофана и отмахнулся от Модеста. Хоть Пуар Ту и не умел долго обижаться в силу легкости, с которой он относился ко всем неудачам, аксенсоремца он недолюбливал по той же причине, что и все: в числе тех, кто не вернулся после прорыва Контениума, было много друзей его отца – тех, кого он знал с самого детства и чьего возвращения ждал так, как только может ждать ребенок: просыпаясь, он каждое утро спрашивал у матери, у горничной, у конюшего, у буфетчицы, у кузнеца, когда вернется граф Ту и его армия; тогда он не мог представить, что вернутся не все.
– Пустяки, – холодно бросил Пуар Ту.
Джек обиженно хлюпнул носом, не встречаясь ни с кем глазами.
– Вижу, твоя поездка прошла замечательно, – Модест кивнул в сторону перевернутого стола.
Модест хотел пересечь гостиную, но остановился на полпути, заметив на полу у самой столешницы небольшую раковину с водянистым сиреневым отливом. Это была створка моллюска Лилак. Они считались редкими, но на Абеле, где Модест и его сестра Вейгела проводили много времени в детстве, их часто выносило на берег. Первое время они выбрасывали их в море, а потом, увидев у Глории нить розового жемчуга, который находили в створках этого моллюска, устроили на них охоту. Целыми днями они бродили по побережью у замка, где горизонт был лишь продолжением моря, – свет никогда не мог прогнать до конца ночь из этих краев – а когда нужное количество было собрано, придворный ювелир посадил каждую жемчужину в желоб из белого золота и украсил крошкой бриллиантов. Они с Вейгелой подарили эту жемчужную нить маме на день рождения. За все это время они вскрыли так много моллюсков, что впору было кормить голодающих только ими, и все створки были выброшены обратно в море. Теперь же Модест с тоской подумал, что это могла быть одна из них. Вдруг он захотел забрать эту створку так сильно, что ему почудилось, что если Джек откажет, в нем что-то сломается. Ему так часто отказывали, что он уже боялся просить, и пока Джек не видел, протянул руку, чтобы поднять несчастную створку и сунуть себе в карман, но, пересилив себя, спросил:
– Можно я возьму одну?
Джек не осмелился сказать, что Модест может забрать их все, потому что ему самому они были без надобности. Вайрон с самого начала вез эти дары штормового моря только затем, чтобы отдать аксенсоремскому королю.
Глава 16. Лучший из миров
Феофан мечтал об охоте. Осень и весну – две поры, когда охота в Алладио особенно приятна, – он проводил в Амбреке и лишь в летние месяцы успевал предпринять длинное путешествие домой и только ради пары недель на родной земле. Уезжал он с мечтой о затяжной охоте в северных лесах, когда князь с дружиной, переезжая с места на места, гоняли по лесу зверье, и, возвращаясь, продолжал о ней мечтать еще больше, от чего становился молчалив и болезненно грустен.
В этот раз он вернулся в трагически-подавленном настроении, и они едва не разругались с Джеком из-за новой гарды Бурьяна, на которую он то и дело опускал задумчивый отрешенный взгляд. Наконец, Джек не вытерпел. В один из таких дней, когда Феофан все еще пребывал в своей затяжной тоске по дому, оборотной стороной которой была ненависть ко всему, что домом не являлось, Джек передал герцогу, часто появлявшемуся в ту пору в Мрачном замке по правительственным делам, записку с просьбой ему и его друзьям присоединиться к оленьей охоте в Вотильоне. Прежде у них уже был довольно неприятный разговор о друзьях Джека. Вайрон пытался убедить его, что ни Феофан, ни уж тем более Модест ни в чем не будут для Джека полезны и такая дружба, лишенная выгоды, будет его только обременять. Но Джек был тверд в своем намерении.