– Я хочу их, – твердо сказал он после недолгого размышления.
– «Хочу»? – переспросил герцог, кривясь от неудовольствия. – И это все?
– Все.
Как бы Джек ни любил и ни уважал отца, он не осмеливался выворачивать перед ним свою душу и объяснять то, что скрывалось за этим «хочу». Слишком много оно значило. В нем была и радость соперничества, и удовольствие от праздных, порой дурных, а порой и заумных бесед, и тоска, которая одолевала его в скуке, и умиление, и восторг, и смелость, и гордость, – все, что для человека имело значение и обнаруживалось в любовных связях, службе и светской жизни, все это Джек находил в их дружбе. Хорошо понимающий и оттого неспособный любить людей, он находил лишь двух человек достойными себя. Не имевший желаний от избытка свободы и богатства, которые с умом и без лишней щепетильности он умел употребить, Джек говорил простое «хочу», и оно было сопоставимо с сильнейшей страстью любого другого человека по той силе и безудержному стремлению, которые отличают маниакальные идеи от прихотей.
Ответ пришел в тот же день: «После закрытия парламентской сессии. Перед императорской охотой. В Бардре».
Как сказано, так и сделано. Длительность парламентских сессий в Рое никогда не была зафиксирована в каком-либо законе, поэтому варьировалась от полугода до полутора, в зависимости от вовлеченности Белой дюжины – последней инстанции принятия всяких серьезных решений. В этом году сессию закрыли в начале октября, как раз под охотничий сезон, и десятки парламентариев в составе графских кавалькад выехали на свое привычное увеселение.
Бардр был небольшим поместьем, получившим свое название от леса, большая часть которого была выкуплена пятым герцогом Фареем и отведена под заповедник. С тех пор статус этих земель изменился, и, хотя охотились здесь по-прежнему редко, неподалеку от поместья стоял псарный двор, где в сезон находились порядка пятидесяти борзых и гончих. Пролегала территория Бардра к северо-востоку от Красной розы, между Гринлоком и Фельцстафом, и лес здесь был преимущественно хвойным с редкими вкраплениями лиственниц, которые вырастали слабыми, но раскидистыми, обычно их часто можно было встретить вдоль широких троп или на месте старого бурелома, где сосновые кроны не закрывали солнца. После того, как предыдущие герцоги почти истребили всю живность в Бардре, Вайрон подумывал вернуть лесу статус заповедника, но так этого и не сделал, зато ввел строгую систему штрафов. Цель охоты обговаривали заранее. Если ловили зайца, то не трогали лисов, если стреляли уток, то рассредоточивались вдоль реки и дальше прудов не уходили. Убийство зверья вне оговоренных рамок налагало большие штрафы вне зависимости от причин, побудивших охотника взяться за оружие. Другими словами, если хищник нападал сам, – а здесь водились и медведи, и кабаны, и волки – его убийство расценивалось как нарушение правил охоты в Бардре. Чтобы таких случаев не происходило, егеря прокладывали маршруты заранее.
Коляска, минуя ворота с двумя каменными истуканами, поросшими плющом, подскакивая на кочках и юля, покатилась по влажному грунту. Стояли последние теплые дни октября. По утрам легкий морозец схватывал землю, но ближе к полудню дорога превращалась в хлябь, и колеса проскальзывали на ней, от чего коляску порой заносило. Вот и сейчас, скрипнув громко и неожиданно, коляска повернула на вымощенную камнем дорогу к Бардру, чья грузная фигура с парой мелких башенок выросла впереди в просвете между стройными рядами сосен и пихт. Слуги поместья вышли поздороваться. С ними, одетые в плотные кожаные крутки, вышли охотники и ловчие. Они же провели нас на псарный двор.
Перед нашим приездом герцог велел свезти из Карт-Бланша полдюжины крепких рысаков числа тех, на которых он выезжал на императорскую охоту, хорошо выдрессированных и отличавшихся кротким, смирным нравом. Феофан, едва оказавшись на псарном дворе, где в отдалении от пары псарен и охотничьей избы стояли конюшни, бросился к стойлам и уже скоро вывел оттуда красивого рыже-пегого коня.