– Чур этот мой! – крикнул он издалека.
Феофан везде чувствовал себя своим. Он вел себя одинаково нагло, по-свойски и среди слуг, и среди господ, при этом никогда не возбуждая против себя никакого гнева. С той же беззастенчивой радостью, с какой он вломился в конюшню, Бурьян забежал в псарню посмотреть собак и там бы и остался до позднего вечера, если бы один из охотников не вывел его к герцогу.
Вайрон собрал всех, не сделав исключения даже для охотников, перед охотничьей избой. Хмуро ходя из стороны в сторону, он напрасно ждал, что мы, почувствовав его настроение, испугаемся и притихнем. Феофан, приведший за собой свору высоких борзых, ластившихся к его рукам и ногам, находился словно в дурмане, продолжая ласкать и нахваливать собак только за то, что они так быстро распознали в нем любовь к своему виду.
– Юноши, слушайте внимательно, – наконец крикнул герцог, перекрикивая собачий визг. – Оглашаю правила поведения в лесу. Мелкое зверье не травить, птиц не стрелять. Огонь не разводить. Охота будет проходить до ранних сумерек, в пятом часу должны закончить и собраться в месте, которое укажет вам ловчий. Если произойдет непредвиденная ситуация и вам понадобится помощь…
Герцог достал шашку и, выдернув из нее шнур, отправил заряд в воздух. Раздался хлопок, за ним тишина, и вдруг в паре десятков метров над землей загорелся и распался сноп искр.
– Вы отправляете такой сигнал, – продолжил Вайрон, – и к вам приедут те, кто находится ближе всего. Главное, ожидайте на месте и никуда не уходите. Увидев этот сигнал, все должны собраться там, откуда он поступил. Каждому раздам по две шашки. Также, если кому-то станет дурно, не стесняйтесь говорить. В сопровождении помимо ловчих будет охотничья и медицинская группы.
– Мы как будто не на охоту собираемся, – пробурчал Феофан, почесывая борзую.
– Я предпочту скорее перестраховаться, чем объяснять вашим опекунам, что с вами произошло. Буду очень рад, если меры предосторожности окажутся невостребованными.
– А медведи здесь водятся?
– Запрещаю нарочно искать медведя для драки, – отрезал герцог. – Маршрут составлен в стороне от медвежьих троп.
– Вы слишком осторожны, герцог, – тихо заметил Модест.
– У меня в гостях опальный король и единственный наследник Днестро. Здесь даже чрезмерная осторожность недостаточна.
Вырвать Модеста из Амбрека было тяжело даже спустя столько лет. Его по-прежнему никуда не выпускали иначе, чем под надзором, и то для этого каждый раз ему приходилось добиваться позволения самого императора, которому было не всегда в досуг встречаться с Модестом. То, что неферу отконвоировали в Бардр и позволили остаться там, ограничившись полученным от герцога обещанием присматривать за юношей, стоило Вайрону целого часа, в который он был принужден ждать, когда император, специально затягивавший встречу, чтобы показать герцогу свою власть над ним, закончит свой утренний туалет. Отказать Вайрону, что вместе с тем обидело бы и его сына, было никак нельзя, но торговался Эмир долго, торговался не в целях выведать с герцога какую-то пользу, а с тем, чтобы подольше задержать его у себя. С тех пор Вайрон был не в духе.
Выехали на следующий день, едва занялась заря. На земле с ночи лежал тонкий слой изморози, и, несмотря на то, что воздух у охотничьего домика казался теплым, в лесу стоял холод, и между деревьями висел туман, оседавший на лице липкими холодными каплями. Дыхание каждого подсвечивалось чуть заметной водяной мутью пара. В лесу было тихо и, если кто-то начинал переговариваться, то слышали все. Даже хруст замершей травы был так явственен, будто лошадь шла по костям. Холод подбирался к самому горлу, и я то и дело поправляла пряжку на вороте, пытаясь поставить ее так, чтобы мех плотно прижимался к самому подбородку. Феофан ехал чуть впереди меня и играл с собаками. В нем как-то странно уживалась страсть к охоте и любовь к животным. Тискаясь с собаками, он охотился на волков, не видя в этом противоречия, и даже радовался, если его собакам удавалось загнать крупного хищника. Рядом со мной, насколько позволяла тропа, ехал Модест. Он был отчего-то мрачен, и, как это случалось всегда, когда он уходил глубоко в себя, лицо его оставалось серьезным и грустным, обнажая черты, которые иконописцы заимствовали у страдающих болезнями людей для святых ликов. Я бросила кусок мяса между собаками, и те с утробным рычанием принялись раздирать его и драться, пытаясь отобрать себе долю побольше. Модест поднял на меня глаза.
– Эй, – улыбнулась я.
– Эй, – откликнулся он. Лицо его смягчилось, и мы снова ехали молча.