Охота – убийство ради убийства – никогда не была в числе аксенсоремских развлечений. Неферу были мирным народом, находившим в созерцании удовольствие большее, чем в деятельности, и это созерцание было истинно аристократичным, потому что только у аристократа могло найтись столько времени, чтобы проводить его в уединении. В том, как недвижимо они сидели на берегу, как застывали, закинув голову к небу, было что-то потустороннее, и это заставляло задуматься о том, насколько в действительности был различен для нас мир.
Вдруг собаки замерли, опережая появление мелькнувшей вдалеке тени. Раздался заливистый лай гнавших оленя борзых, и, вторя ему, завыли наши собаки, скребя землю от нетерпения.
– Нельзя! – одернула я псов, и те зарычали, но остались на месте.
Наконец, подал голос басистый рог ловчего. Собачьи своры сорвались вперед, мы за ними. Олень стремительно летел, проламываясь сквозь плотные заросли кустов, и петлял, уворачиваясь от зубов и когтей собак. От скачки и радости преследования, похожей на ту, какую испытывают дети, играя в салочки, захватывало дух, и мы неслись вперед, сквозь лес, мимо троп. Звонкий, вздорный лай собак впереди нарастал, и пятна на шкуре оленя можно было уже сосчитать. Одна из борзых попыталась запрыгнуть оленю на шею, но тот увернулся, другую же он поднял на рога и, отбросив в сторону, снова набрал темп. Борзая, громко скуля, осталась лежать у дерева.
– Джек, обходи слева, – крикнул Феофан. – Модест, возьми правее! С трех сторон навалимся!
Я приняла влево и, крепко сжав ногами бока коня, потянулась к луку. Но вдруг олень резко ушел вправо, и рысак промчался мимо. Пришлось делать крюк, чтобы выровняться. Оленя уже не было видно, но за ним уходил хвост собачьей своры, и я подстегнула коня следовать за ней. Впереди Феофан, почувствовав в запале скачки, что вот-вот нагонит зверя, потянулся за копьем, висевшим у него за спиной. Олень резко ушел влево и проскочил вдоль бурелома. Тут-то я и собиралась его перехватить, но прежде он, заметив мое приближение, развернулся и, в три прыжка преодолев поваленные деревья, скрылся в той части леса, где сосны становились толще, а посадки гуще.
– Кажется, упустили, – сказала я.
– Да, упустили. Это мы зря, конечно. Но ничего. Еще не конец, – Феофан отдышался и огляделся по сторонам. – А где Модест? Я же казал ему ехать справа!
– Не видел его с момента начала преследования.
– Не мог же он потеряться! Лес такой просторный, что тут и табун коней мог бы проехать!
Конечно, это было не так. Бардр был неоднородным: здесь было много открытых светлых площадок, но хватало и густых зарослей, где не проскочил бы и одиночный всадник.
– Поискать бы его.
– А зачем? – Феофан закинул копье за спину. – Ловчий в любом случае выведет его к месту сбора. Лучше продолжим погоню, охотники должны скоро оленя на нас вывести. Какой же он все-таки!.. Ты видел?
Феофан покачал головой, не находя слов. То, как он нетерпеливо перебирал поводья, выдавало его возбужденное состояние, в котором он был одинаково неспособен оставаться без дела и думать о посторонних вещах.
– Мне отчего-то тревожно, – сказала я, пытаясь его приземлить, хотя по глазам видела, что Феофан мыслями следует за оленем.
– Если бы случилось что-то серьезное, он бы выпустил сигнальный огонь.
– Да, но заряд может отсыреть, ведь здесь река…
Бурьян все еще смотрел в ту сторону, где скрылся олень, и этот взгляд напоминал влюбленность, с которой смотрят воодушевленные юноши на придворных красавиц, особенно те из них, кто оказался в замке впервые: в нем была нежность, восторг, ликование. Я не выдержала и пнула его по стремени.
– Феофан!
– Мыслю, что ты от меня не отстанешь, – нахмурился Феофан, с усилием переводя глаза на меня. – Ладно, будь по-твоему. Где искать будем?
– Ты запомнил, как мы ехали? – он покачал головой. – Я тоже. Тогда давай ты пойдешь вдоль реки, а я проеду через лес. Не будет же он от нас прятаться, откликнется.
– Хорошо, так и сделаем. Но если олень мимо проскочит – не трогай! Вместе загоним потом.
Тем временем Модест и правда не мог подать сигнала. Во время погони ему вдруг стало так тошно, что он счел за благо отстать от преследования. Его ловчий, Фьедр, мчавшийся впереди него, не заметил, как юноша свернул в другую сторону, намеренно отставая от группы. Модест, побродив немного по лесу, вышел к реке и, усевшись на берегу, бездумно уставился на камень, рассекавший бурную грязную воду, наблюдая, как вокруг его тяжелой, но слабой ауры вьются и брызжут потоки стремительной жизни реки. Он до того забылся в этом положении, что, когда к нему вышел олень, тот самый, за которым велась охота, Модест не замечал его, пока животное не опустило голову, чтобы напиться, и к воде не присоединилась другая энергия. Модест медленно, под пристальным наблюдением выпуклого глаза протянул в его сторону руку. Олень не отошел, но и желания инициировать контакт не проявил, продолжая держать морду в воде. Модест не стал настаивать и натянул перчатку обратно. Рога оленя носили на себе неясный, стынущий отпечаток другого животного – похоже, герцог недосчитается своих псов. Почувствовав знакомую ауру позади себя, Модест оглянулся, собираясь извиниться за волнение, которое он причинил своим исчезновением, но инстинкт сработал быстрее разума. Модест вскочил на ноги, и только поэтому нацеленная на него стрела угодила не в спину, а в бедро. Юноша упал в воду, и сигнальные огни, лежавшие за поясом, промокли. Олень взбрыкнул и убежал.