Кое-как они усадили Модеста на спину Феофана. Аксенсоремец мужественно терпел всякий раз, когда тот или другой задевали стрелы, так и оставшиеся торчать из обеих его ног, но лицо его было совсем болезным и в глазах стояли злые слезы. Феофан кинул последний взгляд на Джека.
– Один, стало быть, здесь остаешься.
– Ничего, управлюсь. Идите.
– Ты, – прохрипел ловчий, сверкая глазами на Феофана с необъяснимой злобой. – Ты и я, мы одной крови. Оба от Гойды. Так как ты можешь, как смеешь…
– Я не верующий, – отрезал Феофан и, покрепче перехватив Модеста, поднявшись по небольшому скату, скрылся в лесу.
Джек сел перед ловчим. Наложив стрелу на тетиву, он стал ждать. Звуки шагов Феофана очень скоро стали совсем неслышимы – их скрыл зеленый полог больших еловых лап, спрятало щебетание птиц и шипение реки, которых Джек не слышал все это время из-за страшного шума в ушах.
– Ваша светлость, – вдруг позвал Фьедр, задыхаясь от усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы сесть, опираясь на сосну позади себя. Лицо его растеряло всю свирепость, и улыбка, оставшаяся на нем, была добрая и располагающая.
– Что? – Джек вернее перехватил стрелу. – Предупреждаю, дернешься – убью. Я нервный.
– Ненависти к вам у меня нет. Я только попрощаться хочу и спросить… Кто продал душу цветам?
– Не понимаю. Клавдий? – наугад предположил Джек, насторожившись.
– И в самом деле. Не знаете, – ловчий начал сильно трястись и, перекрикивая пену, заполнившую его рот, вдруг закричал надломившимся голосом: – Не знаете! Ничего не знаете!
Тут он резко успокоился и, свесив голову, замолчал.
– Что с тобой? – спросил Джек, когда стало слишком тихо.
Он поднялся со своего места и, тут же бросив лук, достал короткий меч. С ним он чувствовал себя увереннее. Джек подошёл ближе, но мужчина не шевельнулся. Держа меч наготове, Джек приблизился ещё и увидел, как с оттопыренной губы стекает слюна. Он поддел лицо Фьедра острием клинка. Голова безвольно откинулась назад, и Джек отскочил в естественном отвращении. Лицо ловчего обвисло: веки, губы, крылья носа, брыли – все сползло к подбородку, зрачки закатились, изо рта стекала кровавая пена, каплями скользя по вываленному языку.
– Джек! – раздался крик с пригорка. Конь галопом спустился вниз и, сделав несколько кругов, остановился возле него. Вслед за герцогом съехали ловчие и охотники. Вокруг них, повизгивая, прыгали собаки.
– Отец! – Джек спрятал меч и, убрав лук, бросился к герцогу. Тот уже сошел с коня и был крайне удивлен, когда юноша вцепился в него обеими руками.
– Что произошло? – спросил Вайрон, отстраняя Джека.
– Вы видели Феофана с Модестом? С ними все хорошо?
– Все хорошо. Модесту наложат шину и отнесут в поместье. С ним все будет в порядке.
– Он быстро оправится?
– Он неферу. Для него это не смертельно.
– Не важно, кто он! Это серьезные ранения!
Герцог взглянул поверх головы сына. Ловчий, проверявший пульс Фьедра, покачал головой.
– Джек, прекрати вести себя, как ребенок. Что случилось?
– Этот человек пытался убить Модеста.
Джек рассказал о произошедшем, но рассказ его вышел коротким – он и сам ничего не знал, мог только сопоставить с тем, что видел. Герцог присел на корточки перед мертвым, со скукой разглядывая его гримасу.
– Что с ним, отец? – спросил Джек, не решаясь даже вскользь посмотреть на мертвеца еще раз. Он все никак не мог преодолеть отвращение.
Джек часто задумывался об убийстве. Сидя за утренней чашкой чая в своей комнате, вытягиваясь под одеялом глубокой ночью, когда общежитие успокаивалось и в ветреный день становилось явственно слышно дрожание окон, он праздно размышлял о том, что на самом деле означает человеческая жизнь и, если она настолько бесполезна, как кажется, почему ее обязывают ценить. Джек не понимал идеалов гуманности и явственно видел во всякой нравственности подлог, считал ее противоестественной, ненормальной для человеческого существа, но никогда и ни с кем об этом не говорил, оставляя эти размышления про себя, как мечту, как сокровенную тайну. Со временем абстрактные мысли, долгое время существовавшие в его голове как длительное изнуряющее размышление, помогающее скорее заснуть, стали соединяться в образы до того четкие, что, проснувшись, он все еще чувствовал тяжесть и неровность кожаного переплета рукоятки кинжала. Он видел сны, в которых убивал, но не помнил ни лиц жертв, ни обстоятельств их гибели, и оттого интерес в нем только рос.
Как и Роберт, Джек был отчасти мечтателем, но мечтали они о разном. Роберт, бережно перебирая детища своего воображения, бегло рассказывающим обстоятельства того, как он станет героем и спасителем, почти наверняка не задумывался об убийстве, которое непременно предшествовало всякому подвигу. Джек же препарировал мысли об убийстве, разбирая его до мельчайших подробностей: как отразится свет в глазах жертвы и, впитав ее страх и испуг, станет эмоцией, как он покончит с ней одним быстрым движением, чтобы даже кровь не успела запачкать клинок, и как этот самый клинок блеснет в его руке, будто молния, разрезающая ночную мглу. Во всем действе, которое Джек уверенными мазками рисовал в голове, присутствовала темная, пульсирующая, страстная эстетика смерти. Он представлял убийство непременно в сумраке, среди клубящегося, живого мрака, в тусклом свете фонарей или свечей, с яркими пятнами крови, – обязательно яркими! – алыми, подсвеченными изнутри жизнью, которой живет человеческий организм отдельно от разума и не по его воле. Эти почти сладострастные картины часто не давали Джеку уснуть, и он метался по кровати всю ночь, чувствуя себя больным, встревоженным и возбужденным.