– У Модеста душа девичья, – со смешком ответил алладиец. – Ему понравится.
Спорить с Феофаном я не стала, хотя мнения у нас, очевидно, не совпадали. Модест был натурой возвышенной, в чем Феофан, никогда не делавший различия между утонченностью и жеманностью, видел женственность, но и эта натура была не без перегибов. Кролик Модесту действительно понравился (хотя верно и то, что нравился ему не кролик, а внимание, на которое он, сохраняя глубоко в душе воспоминание о ребенке, запертом в темнице, был особенно падок), но и рагу на ужин он съел не без удовольствия. Феофан долго ждал, чтобы поддеть неферу и, наконец, когда была съедена последняя ложка, воскликнул:
– А знаешь, знаешь, из чего было рагу?
Модест, весь ужин наблюдавший, как Бурьян пыжится, стараясь молчать, равнодушно пожал плечами.
– Наверное, из зайцев?
– Если ты знал, почему тогда ел?
– Почему бы мне и не есть? – Модест опустил руку и почесал пальцем макушку питомца. – Одни умирают, чтобы жили другие. Так устроен мир.
Модест быстро восстанавливался, и уже скоро мог передвигаться на костылях, подволакивая правую ногу, где стрела, пройдя по касательной, незначительно задела кость. Впрочем, ходил он только по этажу и довольно медленно.
– До чего же разволновался этот Федор! – посмеивался Феофан, сидя на краю кровати в грязной после охоты одежде, от которой несло потом и сыростью, и настойчиво хлопая Модеста по ноге, от чего тот бледнел, поджимал губы, но терпел. – Стрелял чуть ли не вплотную, а оба выстрела все равно что промахи! Вот я бы целился в коленную чашечку, раз уж не был уверен, что попаду в бедренную кость. А еще сказал, что мы одной крови!
Первые тревожные дни, когда у Модеста то поднималась, то падала температура, а ноги почти не двигались, когда в его комнате стоял запах едких лекарств, а он лежал на подушках и по его вискам скатывались капли то ли слез, то ли пота, вот эти тревожные, напитанные мукой ожидания и удушающей тяжестью переживаний и сомнений, и страха дни казались очень и очень далекими. Теперь уже Бурьян мог позволить себе шутить и смеяться. Ноги Модеста по-прежнему были перебинтованы, но под повязками были уже не сочащиеся сукровицей раны, а надутые розовые шрамы, с каждым днем становившиеся все бледнее и тоньше. Скоро предстояло вернуться в Амбрек.
– А ведь и правда! – вдруг вспомнила я. – Он сказал, что вы оба от Гойды. Как это?
Бурьян достал из-за пазухи золотой крест с бардовым, почти черным рубином в перекрестье.
– Гойда – один из четырех богов Алладио, бог войны и солнца. Тех, кто рождается у сыновей Гойды, крестят вот такими крестами. Сейчас нас мало, многие умерли на войне, и служители других культов пользуются этим, чтобы примкнуть к храмам войны, так что и не разберешь уже – кто твой брат, а кто перебежчик.
– Храм войны, бог войны – какая дурость! – пробурчал Модест с кровати. – Зачем богу хотеть войны?
– Почем нам знать, что угодно богу? Война – это испытание. Не важно, умрешь ты или нет. Если ты был смел и отважен, после смерти ты будешь причислен к сонму воинов Гойды, и когда наступит Судный день, ты вернешься на землю в числе Его союзников, и Его гнев тебя не постигнет.
– И ты еще говоришь, что не верующий. Солгал?
Феофан поморщился.
– Сразу уж прям и солгал! Я говорил о другом. Я не верю в общность крови гойдовцев. Из-за того, что число гойдовцев сокращается от войны к войне, нас стали учить, что мы чуть ли не братья друг другу и оберегать друг друга должны, как братья. А кто не будет – тот будет проклят. Так вот, я считаю, что это все дьяконовские выдумки. Будь то верно, гойдовцам все было бы дозволенно. Ежели вор от Гойды, значит, князь не может его судить, поскольку князь всегда от Гойды. Ежели убийца и поджигатель от Гойды, то и его не может князь судить, а должен отпустить, коль тот того пожелает. А ежели княжеский суд кого-то не может судить, то он несправедлив, так и какой же суд высший на земле? Да и не хочу я быть братом ни убийце, ни вору.
– Мудрено, – зевнула я. – А что с остальными тремя богами?
– Есть еще Овголь, бог рек и озер, есть Дарбог, бог плодородия, а с тем и лесов, и полей. Есть еще Маховник, но он скорее для женщин, они даже зовут его иногда иначе – Маховница.
– Женский бог?
– Нет, скорее бог всякого разного, – скривился Бурьян. – Вот баба на сносях молится Маховнице, чтобы роды легко прошли, а мужик тем временем строит сарай и тоже Маховнику молится, чтобы сарай вышел крепкий и огонь его не брал. Вот только баба все равно рожает в муках, сарай все равно горит, а они и счастливы – мол, если бы не помолились, то было бы хуже. Спасибо, мол, и на том, что есть!