– А религия у вас все-таки одна?
– Да, одна. Перед войной все молятся Гойде, перед посадкой урожая плясками привлекают внимание Дарбога, в избу первой пускают кошку – хранильника Маховника, а лодки перед тем, как спустить на воду, смазывают маслом с примесью елея из Овголевых церквей, мол, так скользит лучше и на воде держится надежнее. И каждый так делает. Вот и выходит, что религия одна, а культы разные. Если креста и домашних идолов не видел, то и не узнаешь, кто перед тобой.
– А как узнать по кресту, кто есть кто?
– Вот у меня на кресте рубин, у тех, кто победнее, может быть и другое что, хотя не богатство определяет то, какой камень тебе попадется. Для гойдовцев кресты делают в Богоюдольском монастыре. Он в культе главный. А вот остальные – другое дело. Тут уже кто во что горазд, главное, чтобы цвета подходили. Голубой для овгольцев, желтый для дарбожцев, зеленый для маховников. Бывает, что и хозяйства продают, лишь бы у новорожденного был сильный камень, а бывает, что и гальку суют, и стекло, если по цвету подходит. Всякое бывает, но кресты ни за что не продают, да и не слышал я, чтобы их покупали, – грех большой.
– А мародеры? – спросил Модест.
– Кто?
– Ну расхитители могил, или как у вас хоронят?
– Нет этого. Говорю же – грех большой.
– Даже для безбожников?
– Безбожников каменьями забивают, поэтому алладийцу без креста нельзя. Заметят – доложат, куда следует.
– Чудно.
– Вы чужаки, вам не понять, – отмахнулся Бурьян. – А вот что действительно чудно, так это ваше марторианство! Наказали невиновного, возвели в ранг великомученика и довольны, а между тем невинно осужденных меньше не стало, а силами церкви может даже и больше стало. Еще и ладонь на грудь вешаете, мол, вот, я казнил невиновного и раскаиваюсь, и признаю каждую жизнь священной. Каждую, но с оговорками. Рабы не люди, соседи не в нашей религии, поэтому они варвары, жизнь дичи за жизнь не считается, хотя, конечно, можно перед едой сложить руки и помолиться, авось бог простит, что ты в очередной раз кого-то убил, а если и не простит, то откуда тебе знать?
– А то вы не такие! – засмеялась я.
– Мы не лицемерим. Ни один бог не запрещает убивать, разве что в Письменах Маховника есть пару строк о запрете на братоубийство и вообще там убийство людей не одобряется, но тут уже культ Маховника силы не имеет, и о каких-то там его запретах никто не помнит.
– И все-таки вы почему-то не убиваете друг друга.
– Джек, неужели тебе непременно нужно прописать каждое «нельзя», что ты понял, что делать этого нельзя? Хочешь убить – убей, раз считаешь это дозволенным для себя. Человек рождается свободным, и все, что он делает или не делает, зависит лишь от его воли.
– Это неправильно, – встрял Модест. – Люди изначально животные. Должен быть порядок, нужен закон, чтобы они оставались людьми. Джек не может убивать, потому что хочет, – это запрещено. Если бы мы все вдруг стали делать, что хотим, то скоро снова стали бы зверьем.
– Можно быть человеком и жить по своим законам.
– Не может существовать такого понятия, как «свой закон». Свой закон – это беззаконие.
– Ты говоришь так, будто люди не убивают и не крадут только потому, что боятся угодить в острог, тогда как жизнь многих бродяг стала бы только лучше, окажись они там. И все же они не убивают, и не крадут, и влачат на улице свое убогое существование одной лишь верой в то, что завтра им подадут немного больше, и они смогут себе позволить крынку молока и ломоть хлеба.
Модест нахмурился.
– Нет, так не пойдет. Я не исключаю закона внутреннего, но должен существовать и внешний.
– Внешний закон, Модест, это когда надзиратель лупит хлыстом раба, потому что ему можно, или когда богатые повышают налоги для ведения войны, после которой им дадут медали и наделы, а бедные не могут расплатиться по старым счетам и их сажают под замок, а община лишается рук и не может собрать урожай, чтобы уплатить тот самый налог и тоже начинает бедствовать. Внешний закон – это доминирование высшего класса и больше ничего. Настоящий закон, он в голове и вне ее существовать не может.
– Ты давишь на жалость!
– Как же мне на нее не давить, когда ты весь зияющая рана! – засмеялся Феофан. – Ты хочешь пойти после Академии в Институт юстиции, да? Но только что ты, такой жалостливый, будешь там делать? Сколько ты увидишь такого, когда виной случившемуся не человек, а условия, в которые его поставили, сколько греха ты возьмешь на душу, стараясь делать не то, что должно, а то, что правильно? Модест, ты надорвешься.
– Неправда. Я сделаю так, чтобы закон служил людям, а не люди – закону. И я не надорвусь, если буду не один. И я верю, что я не один.