Феофан ничего не ответил. Прежде они бы спорили с пеной у рта, пока бы их не разняли обстоятельства или посторонние, но теперь они бросили попытки показать мир своими глазами – мир, существовавший в глянцевой обертке с узором слепых пятен.
Феофан был прав в том, что не искал в мире справедливости, пусть и желал ее. Он знал, что существовала бедность и нищета, но знал и то, что искоренить ее не в его власти. Он мог помочь нескольким десяткам благодаря своему богатству, но что было делать со многими другими, кого его милость обошла стороной? Дело бога отмерять справедливость и распределять судьбы, и Феофан, воспитанный в вере, не желал нарушать этого порядка. Но прав был и Модест, настойчиво желавший некоей всеобщей справедливости, которая могла бы идти от людей, а не от бога. Он тоже знал, что помочь всякому невозможно, но даже те единицы, которыми в итоге ограничилась бы его миссия, были бы достойны его труда, если бы оказались спасены. Я же думала, что причина несчастья каждого человека – это человек. Не всегда это чиновник, не всегда это наниматель, но всегда человек. В отличие от Модеста, не знавшего и не желавшего знать людей, я понимала, что человек жаден по природе, и там, где он чувствует доброту, он выжимает ее досуха бесконечными просьбами. Он будет горд собой необычайно потому, что сумел найти доброго дурака, и вновь вознесет хвалу богу, который пытался изжить его со свету и который будет бранить дурака, проявившего доброту. И как ни пытается человек помочь человеку, все остается по-старому: нищие остаются нищими, потому что они нищие по складу души, и улицу из бродяги не выбить, привив ему манеры и выпустив в свет. Всякий труд по поиску справедливости оказывается несостоятельным. С этим остается только жить.
– А ты, Джек, что думаешь? – спросил Бурьян отвлеченно.
– Я думаю, что Модест избалован системой полисов Аксенсорема.
Феофан выразил на лице такое недоумение, что пришлось объяснить.
– В Аксенсореме большое число островов. Климатические условия на них неоднородны, а земли в Аксенсореме мало, поэтому для каждого полиса, куда могут входить до 20 островов со схожими особенностями, существует своя законодательная система со своими налогами, в иных полисах с людей налогов и вовсе не берут, но то преимущественно скалистые острова, где добывают самоцветы и драгоценности. Я верно объяснил?
– Да, – кивнул Модест. – Если разделить большое государство не на три, как сейчас в Рое, а на пятьдесят регионов, то вероятность того, что люди будут жить лучше, вырастет.
– Это будет смута, – нахмурился Феофан. – Белвар делился уже, и что с нами стало?
– Белвар делился на удельные княжества, и законодательная власть не имела выборной системы. Я же говорю о другом. Нужно создать условия, при которых регионы останутся стабильными.
– Сытая жизнь приведет людей не к благоденствию, а к смуте, потому что каждый регион, ощутив, что жизнь прекрасна и без высшей власти, пожелает отделиться. А даже если и не сам регион, то корольки, которых поставят во главу, потому что нельзя же без главы. И вот тебе удельные княжества. В ваших полисах не так?
– Нет. Во главе полисов стоят советы, а их членов выбирают люди из числа горожан.
– Исключено, – отмахнулся Феофан. – Очевидно лихоимство.
– Аксенсорем богатая страна. Когда людям не нужно ничего, их сложно подкупить.
– Людям всегда что-то нужно. То, что ваше государство до сих пор не развалилось, – чудо, не иначе.
– Это вопрос самосознания, – предположила я. – Неферу находятся ступени на три выше нас. Я видел. Они живут в таком великолепии, что подкупить их совершенно невозможно, да и чем? Камнями? Они валяются у них под ногами. Едой? Среди них нет нищих, кроме тех, кто обрек себя на скитание по собственному желанию. Деньгами? Зачем им деньги, когда у них есть все богатства земли: поля, леса, прииски. Да и стратификация общества у них мало выражена. Сытого можно учить равноправию и братству, голодного ты не научишь ничему, кроме голода.
– Хочешь сказать, что они совсем ничего не хотят?
– Почему же? Они амбициозны. Но их цели нельзя украсть.
– Сердца людей моего народа, – вмешался Модест, – принадлежат либо морю, – и они становятся мореплавателями и, путешествуя по океану, открывают новые земли и прокладывают новые торговые пути – либо небу – и тогда они становятся учеными, среди которых градация также велика, как в медицине. Любой может найти свою нишу, для любого найдется дело по душе.
– И ты жаждешь воссоздать это в Рое? Какая чистая, светлая мечта, – Феофан усмехнулся. – Не зная тебя, я бы подумал, что ты бредишь. Зачем стараться ради людей, которые тебя ненавидят?