Модест потупил глаза. Пусть я и привыкла думать, что ему свойственно редкостное душевное благородство, все-таки Модест не был таким от рождения. Он был неферу, но человеческого в нем было больше, и чувствовал он сильнее и больше. Его благородство было сравни хронической болезни, мазохизму, оно мучило его, душило, но эти мучения по истечении определенного срока стали ему даже приятны.
– Затем, – выдохнул Модест чуть слышно, – что единственной ценностью любого живого существа является его способность служить другим.
– Как-как? – Бурьян засмеялся, откинувшись на кровать. – Ты юродивый! Но будь ты другим, я бы никогда не дружил с тобой.
– Думаешь, что мне не удастся? Я про полисы.
– Модест, – вмешалась я. – Ты лежишь с простреленными ногами…
– С двумя дырявыми ногами, – поправил Феофан. Эта фраза уже начала становиться одной из тех шуток, которые связывают людей даже больше чем общие интересы.
– Хорошо, – согласилась я. – С двумя дырявыми ногами, которые продырявил один из тех, для кого ты хочешь построить рай на земле.
Растревоженный тем, как Феофан от скуки щипал его шерстку, кролик запрыгнул на ноги Модесту, как раз на заживающие рубцы, и до того неожиданно, что тот подскочил на месте. Я поймала несчастного зверька, когда он попытался спрыгнуть с кровати.
– Даже кролик, и тот тебя обижает.
– Съем его завтра же, – обиженно пробурчал Модест.
– Тебе не кажется, что лучше оставить все, как есть? Мы люди, Модест, мы не хотим равенства. Бедные не хотят, чтобы существовали богатые, а богатые хотят сделать как можно беднее всех остальных, и хороши мы только тогда, когда растроганы. А трогает нас всего вернее чужое горе. Трогает потому, что в душе нам радостно, что это горе чужое.
– Может, оно и невозможно, – уступил Модест. – Но это не значит, что не стоит пытаться.
– Пытаться ради людей, которые держат тебя…
– Не стоит, – перебил он. – Я предпочитаю думать, что я в гостях. Да и с чего мне быть неблагодарным? Меня учат в Академии вместе с местной знатью, хорошо кормят, одевают, ничего от меня не требуя взамен.
– Модест, ты…
Аксенсоремец поднял руку с горькой усмешкой. Он знал, кто он. Он – принц. Он – венчанный на царствие король богатейшей страны на земле. Он – важный пленник, которым шантажируют младшую сестру его матери, пленник, которого тщетно пытаются обменять на серьезную ссуду, которая нужна Рою для построения флотилии, и цена которого падает с каждым годом. С тех пор, как у императора родился сын, Эжен, Модеста не раз пытались вернуть в Аксенсорем: сначала за него запросили флот Аксенсорема, затем земельные уступки с частью залива Белунги, после – выкуп, который Аксенсорем мог выплатить, но не стал. Каждый раз Глория с нетерпением ждала, что Модест вернется домой, – она всегда желала ему только лучшего – и каждый отказ разбивал ее сердце. Со смягчением позиции в отношении неферу заложникам Амбрека разрешили возобновить переписку с домом, и Глория писала Сол, просила выдвинуть хоть какие-то предложения, чтобы Рой отпустил мальчика – он был королем Звездного архипелага, в конце концов! – но сестра осталась глуха к ее просьбам и не ответила ни на одно письмо.
Сол Фэлкон не отдала за своего сына ни земель, ни жемчугов, ни кораблей. О письме, адресованном матери, Модест никогда не спрашивал, и в том я видела ужасающую жестокость и порожденное ей горькое смирение. Модест Аксенсоремский был обречен вечно оставаться пленником Роя, и то, что он хотя бы на словах желал счастья пленившим его людям, было одним из проявлений любви, которую он копил для своего народа и, поняв, что никогда не вернется к нему, желал растратить хотя бы на своих мучителей.
Ближе к ночи, когда я лежала в кровати, делая последние записи в дневнике Джека на случай, если завтра проснусь не я, в дверь постучали. Вошел Альфред.
– Что-то случилось? – поторопилась спросить я, поднимаясь. Всякий раз, когда Альфред заходил ко мне, я ожидала плохих новостей, и даже утром, когда в спальне раздавались тихие, крадущиеся шаги, я прислушивалась к ним сквозь сон, следуя за гостем. Находиться в Бардре после случившегося было тревожно, и я была почти уверена, что никогда не остановлюсь здесь снова. Стены будто впитали мою тревогу и теперь, когда все улеглось, продолжали напоминать мне о ночах, когда я просыпалась от стонов в соседней комнате и, слушая, как Модест мечется по комнате, скребя костылями по полу, не всегда способный подняться самостоятельно, не могла заснуть.