– Но ведь культ Гойды существовал к тому моменту, как они объединились, – заметила я.
– Верно, но и объединение было не сиюминутным решением. Белвар долго шел к этому, заключая договоренности, союзы, нарушая их и вновь приходя к необходимости объединения. Во многом это происходило под давлением Мортема тех времен, когда он искал мира между неферу и людьми. Все культы алладийских племен, все их боги, подобравшие под себя духов-хранителей, все алладийское язычество – это придумка Мортема. Но Гойду придумали не они. Сверцы вымирали. В месяцы, когда они не сражались, они ссорились и убивали друг друга… Ты ведь знаешь, почему алладийцев привлекают не ко всем войнам?
– Разве не ко всем?
– Нет, вовсе не ко всем. Из всей валмирской расы они – самый сильный народ, но вместе с тем самый непокорный и вспыльчивый. И вновь – не все, а только те, в ком течет кровь северных племен. Не будь они так малочисленны, Рой никогда бы не завоевал Белвар. Так о чем я говорил?
– Гойда.
– Ах да, Гойда. Он вышел из Домостроя Илии Гарлицкого, одного из сверцких вождей. В те времена закон, неподкрепленный верой, мистической силой, – богом, в конце концов, – не имел никакой власти над людьми. Для такого большого свода правил и законов нужен был большой бог. И появился Гойда – божество, запрещающее сверцам убивать друг друга, проклинающее их, обещающее им муки и страдания. Но что такое запрет, когда кровь жжет жилы? Сверцам пришлось учиться укрощать самих себя, и вот, посмотри, на что они себя обрекают ради того, чтобы оставлять ум ясным, – герцог широким жестом обвел цепи шрамов на теле мертвеца. – Что тогда, что сейчас Гойда служит ограничением, и воспитанием, и смирением. Их кровь – вернее, кровь Мортема, однажды проникнувшая в человеческий род и никогда более его не оставляющая, – не дает им покоя, поэтому с детства они приучаются смирять ее. Посмотри на эти шрамы. Среди них есть очень старые, есть и совсем свежие, как эти. Гойдовцы часто слишком жестоки и осознанно держатся за свою плеть.
– Я никогда не замечал за Феоф…
Ложь. Замечала. Я замечала за ним внезапные вспышки злобы, особенно частые в первый год обучения, когда он жестоко дрался с Модестом и другими детьми. Я замечала это за ним и тогда, когда на борьбе, кулачных боях или фехтовании ему приходилось отстраниться от поверженного противника, – какое страшное лицо, искаженное мукой и злостью, бывало у него тогда!
– Но Феофан, он… Довольно мил.
– Верно, – неожиданно согласился герцог. – Но представь, через что он прошел, чтобы быть таким. Не все гойдовцы переживают детство. Их родители нанимают служителей, и те воспитывают детей так, как положил Домострой. Девочки в таком воспитании часто не выживают. Многих слабых детей забивают чуть не до смерти.
– Что вы хотите сказать мне, герцог?
– Сказать? – удивился Вайрон. – Я просто знакомлю тебя с миром, где ты родился.
Я еще раз посмотрела на труп и представила, как такие же шрамы стягивают спину Феофана, как они находят друг на друга, пересекаются, трескаются и изливаются кровью, наполняя ноздри тяжелым железистым запахом, как черная змея хлыста обрушивается на свежие раны и вспухшая кожа щиплет и горит огнем.
– И что же, – вздохнула я, отводя взгляд от трупа, – хорош этот мир?
– Как знать. Быть может, это лучший из миров. Но не важно, хорош он или плох. Важно, что весь он для тебя.
Глава 17. Люди, которых мы выбираем
С возвращением в Амбрек вернулась и учебная рутина. Дни стали похожи один на другой, и, если бы не разделявшая их ночь, они бы слились в единый ком, уносящий с собой бесцельно и без удовольствия проведенное время.
– Молер ублюдок!
Мы с Модестом сидели в углу просторной гостиной, обложившись картами. В этот час здесь никого не было и потому крик, пролетевший всю залу, заставил нас обоих вздрогнуть. В гостиную вошел разъяренный и взъерошенный Феофан.
– Опять не сошлись во мнениях, – проворчала я, возвращаясь к картам. – Итак, где, говоришь, здесь Габра?
– Да вот же, точка у берегов Борейской республики.
– Где? В бухте?
– Да, перед самым входом в нее.
Феофан учился нехотя, но была у него одна страсть – водить долумцев лицом по грехам императорской семьи, какие нечасто прописывают в учебниках по истории. Он выискивал наиболее скандальные книги – мемуары опальных политиков, дневники придворных лекарей, любовные письма, воспоминания послов, – и ставил Молера в неловкое положение своими вопросами, вынуждая его лавировать между лояльностью и преступной хулой. Они спорили, бывало, до кровавой пены и продолжали это делать даже после урока, когда аудитория, на которую играл Феофан, покидала класс. Ни разу Молер не признал правоты алладийца, оправдываясь официальными источниками, которые, как они оба знали, были написаны под чутким руководством двора и с тем, чтобы скрыть его преступления. Однако случалось и такое, что зажатый в угол академик переходил в наступление и припоминал темное прошлое Белвара, о котором Феофан не задумывался, и алладийскую жестокость, на которую он плевал. В такие дни Бурьян был особенно понурым и сидел над книгами, придумывая и перебирая оправдания поступкам, которых он не застал, но которые резали его больнее тупого ножа.