Модест во всех отношениях был частью искусства от гармоничного скульптурного лица до увлеченности живописью и музыкой. Его природная бледность казалась еще светлее на фоне густых черных волос и синих глаз, а стройность и утонченность кистей воспринимались как явные признаки педантичного аристократа (каким он был только по рождению). Такая на редкость впечатляющая красота пленяла скульпторов и портретистов. Они все чаще стали появляться в замке ради того, чтобы сделать беглый набросок с Модеста и позже перенести его на свои холсты. Феофан же, обласканный солнцем и просторами севера, мало чем мог удивить не то что художников, но даже влюбчивых девушек.
С тех пор как Модест научился поднимать голову и смотреть людям в глаза без страха и злобы, на него стали обращать внимания еще больше чем прежде, особенно жительницы Женского корпуса. Они смешно преследовали его в коридорах, бросали томные, жалостливые взгляды, для иных людей служившие доказательством искренности влечения, и все чаще случались столкновения в коридорах. Они не понимали, что Модест смотрел на них теми же глазами, которыми смотрел и в первый день знакомства и в красавицах видел тех же несформированных дурнушек. Они как были, так и остались для него чужими, и аксенсоремец терпел их заигрывания, стиснув зубы.
– Так почему вы опять поссорились? – напомнила я. – Профессор де Молер терпит тебя больше других и даже поставил тебе «отлично» на итоговом экзамене.
– Да он реакционер до мозга костей, даром что преподаватель! Опять оставил после уроков и начал вдалбливать про то, что в северных войнах – а их, поверьте мне, было куда больше десятка! – полководцами были не князья, а императоры. Откуда он только столько императоров понабрал? На каждую войну какой-то новый! А войну на Пути самоцветов помните в эпоху Переворотов? Когда нортумские войска обошли Коптильные горы: Трезубец, Зубатку…
– Обошли что?
Феофан закатил глаза.
– Цепь Шангрима по-вашему. Где Дарград. Так вот! Императору было всего-то лет пять, когда война началась, а у вас в учебниках пишут, что он северные войска направлял! Вот это я понимаю, легендарная личность! – Феофан говорил все громче, распаляясь. – Я ему всю доску расчертил на временные отрезки, доказывал, что писать такое – глупость! А он мне: «Я не говорю, что ты не прав, я говорю, что ты неверно понял».
Феофан и в самом деле не понимал некоторых формулировок. То, что в учебниках называлось «направлять войска», в большинстве случаев употреблялось в значении переносном. Так составители, игнорируя аксенсоремские летоисчисление и периодизацию, обозначали время, в которое совершилось событие. Например, предложение, из-за которого Феофан поссорился с Морелем, звучало так: «Алладийские войска, направляемые императором Гавелем IV, разгромили нортумскую армию в битве при Ступее» и вовсе не означало, что Гавель IV принимал в битве хоть какое-то участие, а указывало на то, что произошло это событие во время его правления. Но Феофан, продолжавший говорить на смеси долумского и алладийского диалектов, не чувствовал тонкостей языка.
– А потом я возьми и брякни по поводу своей теории, – упавшим голосом закончил Бурьян. – Тут мы и разругались.
Феофан резко встал и, перевернувшись через голову, на ходу сбрасывая туфли, вклинился между нами.
– Только не это, – я закатила глаза, а он уже закинул ноги на спинку дивана – как раз на уровень моего лица – и свесил голову вниз.
Я пересела в кресло.
– Итак, ты все же сказал ему про, – Модест осекся. – То самое.
– Что «то самое»? – спросила я.
Модест пожал плечами:
– Он думает, что…
– Стой, не говори!
Феофан приподнялся и проверил, чтобы в гостиной никого не было. Опустившись на локти и продолжая смотреть на дверь, он полушепотом сказал:
– Императорский род болен.
Живой ум присущ не каждому умному человеку и имеет больше общего с интуицией, чем с учением. Феофан не был отличником, но его живой ум – именно живой в том смысле, что он порой жил будто отдельно от Бурьяна, склонного к праздности и развлечениям, – охватывал непомерное множество деталей. Его не нужно было учить отличать зерна от плевел, он узнавал их внутренним чутьем, хотя пренебрегал очевидными вещами, которые казались до того простыми, что их знал любой прохожий.