– На голову? – фыркнула я. – Ты уже говорил это.
– Нет. То есть да. Но не так.
– Что ты имеешь в виду? – я пересела поближе.
– У них какая-то умственная наследственная болезнь. Вроде слабоумия.
– Это новый способ оскорбления эргонов? Ты повторяешься!
– Да нет же! – Феофан наконец-то сполз со спинки дивана. – Я про другое. Посмотри, как умер Август II, – подавился во время обеда и задохнулся. Прежде него Клавдий II вдруг исчез из замка, его труп нашли за тридевять земель, узнали по перстню, он кинулся под повозку. До этого Эрион Длиннорукий, известный своей любовью к охоте, этот необыкновенно огромный человек, как описывают его современники, умер, запутавшись в сетях. У всех была одна общая черта – они начинали забывать. Барон дю Лок, служивший во дворце во времена Эриона и Клавдия, мимоходом упоминал в своих мемуарах, что в последние свои дни Эрион не мог запомнить того, что происходило утром, а вместо этого вспоминал то, что было чуть ли не год назад. То же и с Клавдием. То же было и с сестрой Эриона, Матильдой дю Лок. В последний год своей жизни она казалась своим домашним слишком чувствительной, иногда терялась в доме, где прожила двадцать лет, и умерла от заражения крови. То ли поцарапалась где-то, то ли обожглась, никто ничего об этом не знал, а она не говорила – забыла! Уверен, что если копнуть глубже, то окажется, что и у других членов императорской семьи было что-то похожее.
– А что с Августом? – мрачно спросил Модест.
– Тут все очень сложно. О нем никто не говорит. Я пытался завести разговор с Борелем, но тот меня прогнал. Знаете, что еще интересно? Они все умерли в разном возрасте. Эриону было около шестидесяти, Клавдию чуть больше пятидесяти. Августу – под сорок.
– С темпераментом Августа это не удивительно, – решила я. – Холерики больше других склонны к ранней смерти. Что тебе сказал на это Молер?
– О, это можно пересказать в двух словах – не лезь. И этот человек назначен сюда, чтобы пробудить во мне тягу к знаниям! А между тем он ее убивает! – Феофан уже начал заново распаляться, но вдруг успокоился и повернулся ко мне. – А тебе, Джек, отец ничего не рассказывал об Августе?
Я задумалась.
– Рассказывал, – протянула я, припоминая несколько наших очень давних разговоров. – Но ничего такого. Говорил разве, что он был несчастен больше, чем жесток.
– Больше, чем жесток? – переспросил Модест и резко рассмеялся. – Вот уж никогда не поверил бы в то, что люди могут быть настолько различны в своих мнениях. Несчастен больше, чем жесток! Что ж его к лику святых до сих пор не причислили, ибо жесток он был немерено!
Лицо Модеста исказила неприглядная злость, которую не могли вынести даже его черты – до того она была черной. Его брови вдруг надломились, и, почувствовав, что теряет контроль, он уронил голову на руки, нервно дыша. Мы с Феофаном переглянулись. Огромной ошибкой и вместе с тем величайшим достоинством нашей дружбы было то, что мы не вытряхивали души друг из друга. И все же, зная, что каждый из нас пережил в прошлом большое горе, но не зная, в чем оно заключалось, мы время от времени случайно находили подводы к нему и сами пугались тому, как живо и болезненно продолжало отзываться это горе годы спустя.
Феофан похлопал неферу по плечу.
– Модест?..
– Все в порядке, – выдохнул он, выпрямляясь. Его лицо снова было спокойным, хотя в потемневших глазах еще мерцала злоба. – Просто… Не заговаривайте о нем больше.
***
Ошибается тот, кто говорит, что сладострастие – это грех, потому что только на нем одном и зиждется род человеческий. Сколько бы потеряла в населении страна, если бы богатые лорды не увлекались своими горничными и не случалось бы у них неосторожных связей в дороге, сколько бы потеряло человечество в искусстве, если бы художник любил лишь одну натурщицу, а поэт – явление самого большого сладострастия на земле – был предан лишь одной музе! Половое влечение, одетое в любовь, эту воздушную вуаль, за поэтичным флером которой, точно под женской юбкой, скрывают вещи самые обыденные, скрашивает однотонность жизни, делая ее желанной и для юноши, и для старика; ведь как приятно бывает назначить свидание в вечернем саду в теплый весенний день, когда воздух пропитался приторным запахом черемухи и сирени, как при этом раскрываются и тянутся друг к другу души, скучавшие по теплу, и сколько ласки и нежности обнаруживается даже в самом черством человеке, когда он влюблен, пусть даже недолго. Однако есть среди людей и такие, которые своих желаний не скрывают. Они хорошатся, потому что они хороши, и любят понравиться, хотя нравятся и нечасто.
Последний год в Амбреке прошел незаметно, и к семнадцати годам Феофан был именно таким: самовлюбленным, дерзким, грубым и пылким. Он быстро вырос, рано возмужал, и его интересы перекочевали в бордели средней руки. После того, как Феофан провел в одном из таких мест свой семнадцатый день рождения, Модест, склонный к спонтанным и прежде всего никому непонятным переменам настроения, какое-то время стал его избегать. Иногда он как будто что-то хотел сказать Бурьяну, – так пристально неферу смотрел на него, когда тот отворачивался, – но всегда отмалчивался, и чем строже и тяжелее были его взгляды, тем больше он начинал замыкаться в себе. Модеста что-то угнетало. Возможно, это было его пуританское воспитание, возможно, тот же недуг, которому потворствовал Феофан. Время шло, и то, о чем Модест хотел поговорить, врастало в него все сильнее и сильнее, пока он не оказался бессилен с этим расстаться. Зато Феофан, возвращаясь в нашу компанию, вываливал все приключившееся с ним за день, совершенно не оставляя ничего про себя.