Ему нравились разные женщины: брюнетки, блондинки, потоньше, потолще, со смуглой кожей или со светлой, с лицом круглым, как полная луна, или вытянутым, как месяц, – ему, в сущности, было все равно, он их даже не запоминал, и, если они встречались случайно на улице, Феофан проходил мимо, ничем не выдавая их знакомства не из приличия или стыда, а потому что этих лиц он и правда не знал. Он бы узнал скорее родинку, спрятанную под слоями ткани, чем чье-то лицо, – так часто к большому пласту воспоминаний ключом служит одна незначительная деталь, в которую вложено чувств больше, чем во весь эпизод знакомства, и так часто сладострастники больше всего любят тело, а не человека.
Я пыталась разгадать, что же Бурьян находит в недолгих связях с женщинами, которые были старше его (потому как в юности девушки еще сохраняли мечту о нравственной и физической чистоте и наивно верили в любовь одну и на всю жизнь), но слушать его порой было невозможно: все, происходившее с ним, все участники этих историй, которых я нередко знала в лицо, – все, вызывавшее во мне жгучий стыд, ревность, злость, душило меня унижением, марало грязью.
Может показаться удивительным то, что Бурьян, по-прежнему деливший мир на своих и чужих, так просто сходился с женщинами из числа им презираемых «чужих», да и к алладийцам общество Роя так и не воспылало любовью, считая их мало учеными варварами. За годы в Долуме произошло то, чего в тайне боялся Хмуров: мировосприятие Бурьяна исказилось, он лишь на словах помнил, что он алладиец, а на деле в его мечты давно уже проник небольшой замок с лесным массивом, пестрые маскарады и балы, жизнь в праздности и разгуле. Феофан прекрасно говорил на долумском диалекте, когда это было ему нужно, умел сказать красиво и неглупо, многое понимал в своем внешнем виде, что выяснилось, когда они с Пуар Ту только начинали посещать питейные заведения столицы.
К счастью, эти изменения не бросали тени на нашу дружбу, потому что сути своей Бурьян все-таки не поменял. Он просто… вырос.
– Смотри, смотри! – шептались девушки за моей спиной. – Правда красавец?
– Лидия, чертовка, прекрати рисовать в своем альбоме! – смеялись с другой стороны.
Все было почти как тогда: друг напротив друга стояли Феофан и Модест, я сидела на первом ряду амфитеатра и, облокотившись на ограждение, жадно наблюдала за схваткой друзей. Ничего не изменилось. Разве что девушки теперь сидели ближе и говорили иначе.
Феофан попытался ухватить Модеста за руку, чтобы перебросить через себя и прижать к земле, но аксенсоремец вывернулся и локтем ударил в солнечное сплетение. Бурьян попытался сделать глубокий вдох, и в тот же момент повторным ударом ноги в грудь был повален на спину. По лицу Модеста вскользь прошлась чужая пятка, и Феофан через стойку на руках снова обрел равновесие.
Они тяжело дышали, сохраняя боевые стойки. На улице в два часа дня было даже жарче, чем тогда, и моя рубашка уже липла к спине. Я сидела под полупрозрачным кружевным зонтом, щедро предложенным одной из девушек. Тут же под лавочкой в тени стояла фляга с холодной родниковой водой. Еще до того, как они сошлись в поединке, я припомнила им случай двухлетней давности, на что оба махнули рукой и сказали, что такого точно больше не случится.
– Ага, как же, – фыркнула я.
– Молния не бьет дважды в одно и то же место, – поучительно заметил Феофан.
– А я даже загорел немного, видишь? – Модест сунул мне под нос свое предплечье.
Я оттолкнула его.
– Труп и то менее бледный.
Это было наше последнее лето втроем. В начале июля Феофан должен был вернуться в Алладио, я собиралась обосноваться в Карт-Бланше, Модест тоже не хотел оставаться в Витэе. В день его совершеннолетия (конечно, совершеннолетним он считался по законам Роя, до энима Модесту было еще далеко, хотя не так далеко, как он надеялся) император пожаловал Модесту земли в Гринлоке, и аксенсоремский король хотел посмотреть на них. Так как тот жест был скорее подарком родившей императрице, чем ему, то Модест не без основания полагал, что земли эти, давшие ему титул графа, должны были быть достойной заменой императорской резиденции.