Светило солнце, платиновым блеском сверкал песок, и от земли поднимался жар, плавивший воздух. Кожа Модеста начинала розоветь. Феофан дышал, как загнанный буйвол. Даже ему тяжело было сносить жару в это время дня, но оба не хотели идти на уступки. У меня и самой закрывались глаза.
По плечу настойчиво постучали веером. Первое, что я увидела, раскрыв веки, была пара спокойных серо-голубых глаз, принадлежавшая девушке, сидевшей отдельно ото всех все это время. Ее черные локоны слегка выбились из сложной конструкции, какую представляла ее прическа, и эта неряшливость смягчала ее строгий взгляд. Она протягивала мне свой веер.
Я знала эту девушку. Мы не раз пересекались в стенах Амбрека, и не единожды я ловила ее заинтересованный взгляд на Турнире, хотя адресован он был не мне. Не далее чем год назад она покинула стены Академии, но реже появляться здесь не стала. Теперь, когда Глории разрешили иметь приемные дни, к резиденции императора почти ежедневно стекались все сливки общества, и эта девушка приезжала в резиденцию вместе с матерью, в компании мадам Ла Шер, сопровождая отца или просто наведываясь к брату, – пользуясь всяким поводом пробиться за Золотые ворота лишь бы снова оказаться здесь. Да, я знала ее, и все же нас не представили друг другу, а потому я не осмеливалась обращаться к ней по имени.
– Не стоит, – я отстранилась. – Я и без того должен вам зонтик.
– Вы сидите под самым солнцем, – настояла она. – Возьмите.
Она сказала это без ложной скромности и наносной доброжелательности – ровно так, как графиня, кинувшая подачку своему слуге в порыве иррациональной доброты, которую она сама еще, возможно, не осознала. В ее строгих чертах не было смущения или хотя бы намека на улыбку.
– Что ж, раз вы настаиваете.
Тем временем два упертых юноши, надсадно дыша, продолжали возить друг друга по песку. В следующем месяце нас ждал последний Турнир, неудивительно, что они так много свободного времени проводили в спаррингах. Им не было дела до остальных, – они думали, что заочно уже всех победили, – но друг другу простить первенства без боя не смогли бы. Они отказывались уступать, но по мере того, как их кожа начинала все сильнее нагреваться, движения, отяжелев от зноя, становились медлительнее. Модест, имевший преимущество перед алладийцем, заключавшееся в скорости, ловкости и внутреннем зрении, перешел в оборону, пользуясь тем, что Феофан растратил свою резкость и силу. Алладиец мазнул кулаком по лицу Модеста, но тот лишь немного дернулся в сторону. Лицо Модеста еще сильнее покраснело, отброшенные назад волосы прилипли к затылку, обнажая красивый широкий лоб и тонкие черные стрелки бровей. Он то и дело слизывал пот с верхней губы. Феофан тоже был вымотан. Его русые, выгоревшие на солнце кудри вытянулись, огибая череп, и темными прядями прилипли к шее, бронзовая кожа лоснилась на солнце от пота и бликов, и, не выдержав, Бурьян потянул рубашку с плеч.
При выборе одежды люди склонны впадать в две крайности, – скрывать кожу или же открываться, насколько возможно. В Андроне девочки рождались реже мальчиков, и их было принято прятать за слоями одежды. В Алькаире, напротив, женщин рождалось много, а быть наложницей у богатого паши было даже почетно, поэтому женщины детородного возраста, когда они еще могли интересовать мужчин и интересоваться мужчинами, набрасывали на себя разве что мягкую газовую ткань и что-то отдаленно напоминающее пеньюар. В Нортуме и Хейле женский костюм мало отличался от мужского, а в Йолле дамы носили тонкие блузы со звенящими оборками и штаны на запах. В Лапельоте, свободной от предрассудков, и Сандинаре, чуть менее свободном, но все таком же чувственном, ткани были полупрозрачные и лёгкие, зато ими покрывалось все тело. В Аксенсореме от полиса к полису мода менялась, вместе с тем впадая в зависимость от возраста неферу. То ли из-за особенностей их зрения, не позволявшего им увидеть друг друга до энима, то ли потому, что влюблялись они в слова и образы, рождавшиеся из красоты духовной, которая в отличие от физической встречалась среди них реже, девушки и юноши одинаково носили простые свободные вещи – тоги, хитоны, гиматии – и только в редких случаях и на больших приемах перенимали моду взрослых. Те же, кто пережил эним, предпочитали сложные, дорогие наряды, однако редко можно было увидеть аксенсоремца с открытыми плечами.